Три слоя 1941 года. Окончание разговора о начале войны

Вообще, рассматривая историю Великой Отечественной войны – так же, как и любого иного крупного события – следует понимать, что у нее существует множество «слоев» реальности. Точнее – отражения этой самой реальности на человеческом сознании, которые, впоследствии, формирует сознание общественное. То есть – ту самую «память народную», которая и становится «образом войны» в сознании потомков. Причем, эти самые «слои» могут быть не только не совпадающими друг с другом – но и полностью противоположными на первый взгляд. Но именно что на первый. В случае с войной этих самых слоев можно выделить три.

Причем, первым слоем тут будет восприятие ее непосредственными участниками событий. Иначе говоря, то, что принято именовать «окопной правдой»: воспоминания рядовых, младших офицеров, т.н. «лейтенантская проза». Разумеется, тут не надо говорить о том, что это отображение имеет очень специфический характер, проистекающий из того, что жизнь этих самых «низовых участников» войны всегда крайне инфернальна. Еще раз: солдату на войне всегда и везде объективно плохо . Хотя бы потому, что его могут убить – собственно, одна из целей войны и состоит в уничтожении максимального количества живой силы противника. (Да даже получить ранение так же очень и очень неприятно.)

Именно поэтому «окопная правда» всегда наполнена Инферно. То есть, вспоминая войне, ее «низовые» участники, в любом случае, будут делать акцент на крови, смерти, боли и прочих страданиях. Разумеется, не всегда это происходит в прямой форме – очень часто эти явления «скрываются» из явного сознания, уходят в подсознательную форму – однако, в любом случае, это проявляется. Проявляется через концепцию отрицания всего, что связано с войной. Даже если речь идет о  конструктивных вещах – скажем, о противостоянии вражеской деструкции. Именно поэтому реальные ветераны никогда и нигде не говорят о своих подвигах, даже если они и были. И если и упоминают войну – то исключительно в «опосредованных вещах», скажем, в плане «фронтового братства», каких-то веселых или нелепых случаях и т.д.

Отсюда не стоит удивляться тому, что непосредственные участники войны – солдаты и младшие офицеры – практически всегда «занижали» положение собственных войск, часто видя катастрофу там, где физически не было даже малейших ее признаков. Разумеется, речь идет тут о частных высказываниях: понятно, что если надо было говорить «официально», то обычно старались отделаться общими словами. (Поскольку понимали, что правда будет звучать антипатриотично.) Собственно, именно поэтому в СССР «пролетела» политика «встреч с ветеранами», как вариант патриотического воспитания: ветераны или просто не затрагивали военные темы, ограничиваясь рассказами о быте. (Или же, фактически, пересказывали «официоз» - что прекрасно чувствовалось слушателями.)

После этого нетрудно будет догадаться: откуда пошло представление о катастрофическом разгроме Красной Армии в первые дни войны. Поскольку  картины того жуткого ужаса, который испытывали люди, попавшие на фронт, появились сразу же после того, как на это был снят «барьер». (То есть, когда стали публиковаться непосредственные воспоминания участников данного состояния – т.н. «лейтенантская проза».) И эта картина оказалась прекрасно  принята обществом: а почему она должна была не принята, это же была чистейшая правда, что прекрасно чувствовалось? Однако понимания того, что это всего лишь «один из слоев», не отражающий всей реальности даже будучи полностью правдивой, тогда не было. И поэтому  данный образ - «1941 года, как катастрофы» - породил последующие инфернальные волны – в виде моделей «некомпетентного руководства», «ошибок Сталина», «зловещего влияния репрессий» и т.д. Что так же стало общепринятым.

Но это был всего лишь один «слой». ( Read more... )