anlazz

Итак, как было сказано в прошлом посте, современный человек отличается от своих предков – включая совсем недавних – в том числе и полным неприятием смерти. Поскольку он не может спокойно воспринимать положение, при котором происходит массовое умирание окружающих – например, из-за эпидемии, из-за войны или природного бедствия. В то время, как еще лет 50 назад подобные вещи были возможны – а лет сто даже лежащие на улицах трупы не вызывали особых эмоций. (Ну трупы – и трупы, чего тут удивляться.)

Подобная особенность, разумеется, хорошо известна – и конечно же, вызывает известную волну критики. В особенности у т.н. консерваторов, кои любят со всех страниц и экранов орать о пресловутом «поколении снежинок», утративших «естественные человеческие инстинкты» - вроде возможности проживания среди говна и трупов. (С обязательным упоминанием «разрушительной роли гаджетов».) Тем не менее, консерваторы – как и всегда – в данном случае оказываются неправы. Поскольку на самом деле тут мы наблюдаем никаких не «снежинок», а фундаментальный процесс. Который начался еще в конце позапрошлого-начале прошлого века, и который связан с с крайне серьезным изменением в жизни человечества.

А именно – с переходом от простого труда к сложному. Простой труд в данном случае – это труд, не требующий особого обучения. К которому можно отнести не только т.н. «традиционное крестьянствование», но и 99% промышленного труда, существовавшего в прошлом. Разумеется, этот самый труд имел и соответствующую динамику – например, его воспроизводство было, фактически, биологическим процессом. (Проще говоря, важно было родить и выкормить ребенка – все остальные затраты сводились к нулю.)

Отсюда – специфическое отношение к детям, высокая смертность которых компенсировалась высокой рождаемостью: они – эти дети – с т.з. человека того времени, не вполне люди, а, скорее, некие элементы популяции. Впрочем, и ко взрослым представителям «черни» относились так же. (Что же касается самих простолюдинов, то у них психика неизбежно «загрублялась» - с отказом от рассмотрения своего места в мире.) Ну, а поскольку человечество – все же – представляло единую систему, то и отношение «сильных мира сего» к самим себе так же было достаточно специфическим. И скажем, для дворянина погибнуть на войне или на дуэли было самым обычным делом: никто по этому поводу особо не страдал. Короче, это была та самая «цивилизация воинов и землепашцев», о гибели которой так любят страдать консерваторы.

Однако все это прекрасно работало лишь до тех пор, пока производство не развилось до состояния, в котором простой труд потребовалось заменить сложным. (Т.е., требующим определенной подготовки человека к работе.) Эта особенность привела к созданию специальной инфраструктуры для подобной подготовки: школ, колледжей, вузов. А заодно – и больниц, поскольку выгоднее стало вылечить «старого» работника, нежели подготовить нового. А дальше – думаю, все понятно. В том смысле, что усложнение труда дало возможность далее развивать средства производства – с потребностью в усложнении труда. В результате чего вначале среднее образование стало нормой, а потом – в конце 1960-1970 годах – стали говорить уже и об всеобщем высшем образовании.

Подобные работники – понятное дело – уже не могли рассматриваться, как «природные ресурсы, которые можно свободно черпать, поскольку беднота плодится быстрее, чем кролики». Наоборот – теперь пришлось признать, что каждый человек имеет серьезную цену для социума. И хотя понятно, что подобное представление победило не сразу – даже в 1960 годы люди рассматривались еще, в значительной мере, как «песок» - но, рано или поздно, оно должно было стать господствующим. При этом, разумеется, были затронуто практически все общество – в том смысле, что «самоценными» стали не только физики-ядерщики или инженеры-программисты, но и все остальные. А значит, человеческая смерть превратилась из нормы, постоянно присутствующей в жизни, в проблему, с которой стоит бороться. (Т.е., не важно, что производственная ценность какого-нибудь «тик-ток блогера» нулевая – общество подобных тонкостей не выделяет. А значит, на смерть его реагирует так же остро, как и на смерть кардиохирурга.)

То есть, еще раз: вопреки надеждам консерваторов, вернуться к идее «легкого отношения к смерти» уже не получится. Поскольку для этого необходимо, чтобы вновь вернулся и простой труд. Понятно, что для выпуска современной продукции – в особенности военного значения – подобное невозможно. Это айфоны и джинсы могут выпускать полуграмотные рабочие на конвейере. (Хотя и для смартфона сборка, где можно отделаться вчерашними крестьянами – лишь последний технологический этап. С фотолитографией для чипов, например, это уже не пройдет.) С ракетами, самолетами или подводными лодками подобные фокусы не прокатят. Именно поэтому те, кто решать «вернуть в жизнь смерть», неизбежно останутся лишь с пресловутыми «калашами». (Как известная запрещенная в РФ организация.) Ну, а как показывает практика, против ракет «калаши» не очень – и это не говоря даже о том, что изготовить тот же АК-47 есть задача непростая, и в условиях агрессивной теократии практически невыполнимая.

Поэтому тот же Иран – который в свое время декларировал «возвращение традиции», но который (в отличие от «запрещенных») вынужден выживать самостоятельно – вынужден был смириться с наличием у себя городских «анклавов модерна» с совершенно противоположным мировоззрением. И поэтому он, например, помимо ракет и танков производит немалое количество «артхаусного кино» с очевидно феминистким уклоном. (Феминизм, ИМХО, имеет ту же природу, что «отказ от нормализации смерти» – и входит с ним в единую систему взглядов.) Да, это снижает внутреннюю устойчивость Ирана: конструкция «одна страна две системы» всегда имеет тенденцию к саморазвалу. Но при этом позволяет делать ракеты и радары ПВО, что для Ирана сейчас важнее, нежели «культурное единство».

Таким образом, вернуться «к миру легкой смерти» вряд ли получится. (Тот, кто вернется, в конечном итоге проиграет в военно-технической гонке.) А значит – человечеству, все же, придется учиться жить так, чтобы не допускать массовых умираний – скажем, от болезней или стихийных бедствий. (Про войны, думаю, и так всем понятно.) То есть, ему придется продолжать постройку «безопасного общества» - вместе со всеми его недостатками и проблемами, о коих так много уже говорилось – отказаться не получится.

А значит – в конечном итоге нам придется пойти по так же уже описанному пути «установления полного контроля над биосферой». Которая по своим системным свойствам постоянно производит огромное количество тех же вирусов и болезнетворных бактерий, опасных для человека. Разумеется, произойдет это не завтра, и даже не через сто лет – ИМХО, речь тут идет о задачах на следующее тысячелетие. Но, тем не менее, данный вопрос будет обязательно решен.И вот тут мы подходим к достаточно интересному вопросу: а что дальше? (Да, перепрыгнем через тысячелетия!) В том смысле, что полностью победить природу – для которой массовые болезни есть не просто неизбежность, но необходимый для регуляции биоты элемент, некий аналог иммунитета для планеты – если и получится, то только с большими затратами.

Но можно ли жить иначе? Как не странно – можно. В случае, если полностью разорвать с биосферой и уйти в полностью искусственную среду. То есть, в некие непланетарные созданные человеком сооружения, где вопрос болезнетворных возбудителей будет решен окончательно. Кроме того, в этой среде будут ликвидированы и иные «неожиданности» - вроде стихийных бедствий и т.д. – кои поджидают разумное существо на «обычной» планете. То есть, человечество должно, в конечном итоге, покинуть Землю. Разумеется, произойдет это так же через много-много-много лет – гораздо позднее, нежели будет установлен «биосферный контроль». (То есть, через несколько тысяч лет после нашего времени.) И разумеется, неизвестно: как это будет конкретно происходить. (Например, в плане того, будет ли человечество к тому времени сохранять биологическую основу или нет. Впрочем, это не важно: киборгам биосфера нужна еще меньше.)

Конечно, сейчас нельзя сказать, как и когда пройдет процесс покидания Земли конкретно. (Прогнозировать вещи, которые произойдут через несколько витков «диалектической спирали», можно только качественно и очень условно.) Тем не менее, один важный вывод из данного момента мы можем сделать даже сейчас: понять, что развитую цивилизацию бессмысленно «привязывать» к ее «планетной основе». А раз так, то пресловутый «парадокс Ферми» становится понятнее: вполне возможно, что у развитых цивилизаций просто нет необходимости в существовании «планетарной прописки». Последнее же выливается в ряд в плане передачи сообщений: вместо постоянно работающих из одного места передатчиков мы получаем множество перемещающихся по галактике «точек», уследить за которыми совершенно нереально. (То есть, никаких повторяющихся сигналов не будет. И это, разумеется, без учета возможностей сверхсветовых перемещений.) Поэтому «увидеть» данную цивилизацию «извне» практически невозможно. (Если только их корабль войдет в Солнечную систему – да и то, тут будут колоссальные трудности.)

Впрочем, понятно, что это – всего лишь одно из объяснений Silent Universe. Основным из коих выступает концепция, согласно которой развитым цивилизациям просто не о чем говорить с Землей.

P.S. Ну, и конечно же, стоит сказать, что вопрос с уничтожением биосферы вообще – по «модели Трантора» ЕВПОЧЯ – для развитой цивилизации невозможен по этическим соображениям. Потому, что разумные существа – сами по себе, по своим «внутренним свойства» - очень плохо относятся к убийствам и разрушениям. (К людям, кстати, подобное так же относится.) Но об этом надо говорить уже отдельно.