Мог ли СССР пережить Перестройку?
Nov. 10th, 2018 02:24 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anlazzА теперь я выскажу мысль крайне неожиданную – и очень страшную на первый взгляд. А именно – скажу, что вероятность сохранения СССР до наших дней в реальности была очень и очень мала. Т.е., даже рассматривая различные повороты событий (альтернативные случившимся), добиться того, чтобы Советский Союз пережил последний кризис и смог существовать в настоящее время практически невозможно.
На самом деле, подобная мысль кажется восходящей к известной «либеральной максиме» об обреченности социализма, вызванной неработоспособностью «неплановой экономики» – но это не так. Скорее наоборот – она вытекает из понимания того, что все классические «либерально-экономические представления» изначально были ошибочными, и «общепринятая» концепция гибели страны абсолютно не верна. Собственно, это было понятно уже в начале 1990 годов, когда, после перехода к «рыночным реформам» экономика России полетела в пропасть, а народ оказался отброшенным в крайнюю бедность. Настоящую бедность, а не то, что считалось «бедностью» в период Перестройки – когда страдали от того, что в магазинах нет черной икры, ездить приходится в «Жигулях» вместо «Мерседесов». Тем не менее, даже такая, убогая и разлагающаяся страна, в которой на окраине шла настоящая война, а «внутри» замерзали города и не прекращались криминальные «разборки», оказывалась вполне способной к существованию. (Как, например, оказалась способной к существованию современная Украина.)
Так что все обвинения СССР в «экономических проблемах» совершенно очевидно идут побоку. В том смысле, что если можно было прожить почти целое десятилетие (1990-1999) при непрерывном падении ВВП (!), то все советские беды тут выглядят детской шалостью. Собственно, после этого концепция о том, что Советский Союз «слили» специально, вполне может показаться разумной. Тем более, что существует вполне очевидный период «абсолютно ошибочных решений», открыто обозначающий движение страны от вполне неплохого состояния в середине 1980 годов до открытой катастрофы в 1990-1991 годы. Этот период именуется «Перестройкой», и может быть назван эталонным примером того, как не надо управлять страной. Тем не менее, при внимательном рассмотрении указанной «Перестройки» становится понятным, что ее происхождение абсолютно «естественно». И что, собственно, в указанной ситуации ожидать от властей чего-то иного было совершенно невозможно – даже если бы вместо Горбачева у власти оказался более «адекватный» деятель. (Правда, это верно только в том случае, если не использовать «постзнание» - к чему мы еще вернемся.) Поскольку каждое из разрушительных для страны перестроечных решений на самом деле имело вполне очевидные предпосылки – и предпосылки очень весомые.
* * *
Возьмем, например, пресловутую «антиалкогольную кампанию», которая сейчас кажется откровенным бредом. Ну, в самом деле: лишили государство огромных доходов, разгромили винодельческую промышленность (в Крыму до сих пор огромное количество пустынных мест, где раньше зеленели виноградники), сломали сложившуюся в народе систему «культурного пития», увеличили потребление суррогатов и самогона. Наконец, после завершения данной «кампании» население начало пить так, как никогда не пило во всей российской истории. Если же прибавить сюда еще и тот факт, что подавляющая часть подобных «кампаний», проводимых в различных концах света (в том числе, и на территории России), в конечном итоге, завершались чем-то подобным, то кажется, что нужно быть полным идиотом для того, чтобы в очередной раз сесть в данную «лужу». А поскольку руководство СССР идиотизмом не могло страдать по умолчанию, то значит – это «спланированная диверсия».
Правда, тут непонятным становится: являются ли «спланированными диверсиями» все остальные варианты «сухого закона», начиная с того, что был введен Николаем II и заканчивая небезызвестными событиями в США. (И разумеется – соответствующие особенности Финляндии или Швеции тоже не стоит опускать из виду.) Ну, а при внимательном рассмотрении вопроса – например, при учете того, что те же антиалкогольные меры гарантированно снижали смертность населения (ожидаемая продолжительность жизни за два года выросла на 2,6 года!) – становится понятным, что не все так просто в указанном вопросе. И что реально алкоголизм в позднем СССР выглядел серьезной проблемой, затрагивающей очень значительные сферы жизни – о которых, кстати, будет так же сказано чуть ниже – и поэтому вполне допустимо было и снижение доходов бюджета, и уничтожение виноделия (!), и даже рост подпольного оборота алкоголя. И единственная проблема, не учтенная при проведении данной «кампании», состояла в том, что ее действие было слишком кратковременным, и слишком демонстративным. (И разумеется, не учитывающим особенности развития моделей поведения в обществе – что стало для борьбы с алкоголизмом роковым.)
Собственно, именно подобное стремление к «кратковременным эффектам» - то есть, идея, что «мощные нажимом» и вливанием средств можно что-то изменить – и стало причиной катастрофического завершения указанного действа. Равно как – практически всех остальных инициатив Горбачева, начиная с уже помянутого «ускорения», и заканчивая идеей «переформатировать Союз». И именно в данном факте и лежит основная – и фатальная – проблема позднего СССР. Поскольку, как уже говорилось, стране в 1980 годах крайне необходимы были «длинные проекты» - причем, во всех областях. Поскольку именно они позволяли решать большую часть стоящих перед страной вопросов. Начиная с необходимости повышения эффективности производства – и промышленного (о котором уже говорилось), и сельскохозяйственного. (Которое тогда уперлось в очевидный «барьер концентрации производства», связанный с сохранением архаичной системы сельского расселения.) И заканчивая необходимостью создания новой системы стимулирования деятельности для советских граждан, в условиях «застоя» имевщих чуть ли не единственный способ удовлетворения своих амбиций за счет «серой зоны». (Т.е., живших идеей: достать дефицит – стать круче.)
* * *
Но одновременно с этим переходить к указанным «длинным проектам» было невозможно. Потому, что как уже было сказано в прошлом посте, данному переходу мешало господство индустриального массового производства, созданного в прошлые десятилетия. (Того самого, между прочим, производства, что позволило просуществовать РФ в 1990 годы при практическом отсутствии вложений – насколько оно было эффективно построено. Но именно эта эффективность диалектическим образом порождала неспособность к новому витку изменений, который так был необходим стране в 1980 годы.) Собственно, именно поэтому потерпела поражение «политика ускорения» - т.е., надежда на то, что можно «насытить» производство высокоинновационной технологией, и тем самым, получить указанный «новый виток». Поскольку стало понятно, что это самое насыщение в условиях господства массового производства требует астрономических капиталовложений. Причем, что самое главное, эти самые «вложения» невозможно «разбить» на несколько этапов, использую повышение эффективности на предыдущей итерации для финансирования последующей: нет, это надо делать сразу и во всем – иначе не будет смысла.
Собственно, именно подобный кризис – т.е., невозможность отказаться от старых методов производства при их полном исчерпании – переживает и современный капиталистический мир. (Причем, в более «глубокой» и фундаментальной форме, нежели СССР.) Поэтому можно сказать, что СССР тут – как и в любых иных случаях – вновь оказался «впереди планеты всей». В том смысле, что для социалистической системы указанный кризис индустриализма был достигнут на три десятилетия раньше, нежели для всего остального мира. (Опять-таки: дать обществу «постиндустриальный наркоз», т.е., делать вид, что развитие идет через повышение доли «экономики услуг» в СССР оказалось невозможным.) Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что уже в начале нового десятилетия эта страна исчезла с лица Земли. (Впрочем, можно сказать, что указанный «наркоз», все-таки, был дан – в виде все известной РФ и иных постсоветских стран. И поэтому «российская общность», все-таки, смогла выжить в катастрофе, используя созданные во время СССР «запасы структурности». Но, разумеется, о данном процессе надо говорить отдельно.)
Тут же, после всего вышесказанного, следует задать неизбежный вопрос: мог ли указанный кризис быть разрешен при ином сложении обстоятельств. Иначе говоря, могло ли советское руководство избежать попадания в ловушку массового индустриального производства, или могло сделать основой экономики что-либо более гибкое? Однако ответ на это, разумеется, может быть только один: не могло. Поскольку реальной альтернативы данному производственному типу не было вплоть до самого конца 1970-начала 1980 годов. Поскольку именно в данное время была создана концепция уже не раз поминаемого «гибкого автоматизированного производства» (ГАП) – производства, основанного не на множестве жестко специализированного оборудования (как это характерно для массового производства), а на неких, «универсальных» станках и устройствах. (Вершиной чего выступали т.н. «обрабатывающие центры».)
* * *
Кстати сказать, тем самым ГАП оказывалось возвратом на новом «витке» к универсальным производственным моделям, в свое время вытесненным пресловутым конвейером и жесткими автоматическими линиями. (Производственной моделью с высоким уровнем разделения труда.) Причем – что не менее важно, нежели экономическая эффективность – данная схема позволяла существенно снизить уровень отчуждения на производстве. (Достигшей наивысшего уровня на конвейере.) Доведя ее для промышленных рабочих буквальным образом до уровня ИТР. То есть – позволив транслировать уже не раз помянутую «модель понедельника» на значительное число предприятий, не связанных формально с наукой. Собственно, именно поэтому как раз в указанный «период ускорения» - то есть, где-то в середине 1980 годов – подобные идеи стали довольно популярными. (Вернее сказать, популярными они стали с начала 1980 годов, когда в стране и началась работа над ГАП – и даже было запущено производство «обрабатывающих центров», а станки с ЧПУ стали считаться нормой.) Но, как уже говорилось, для реализации их было уже поздно.
Производство оказалось слишком нереформируемым – а общество слишком поражено уже помянутой «мифологизацией сознания». (Данный процесс шел где-то с середины 1970 годов.) Так что единственной возможностью избежать попадание в фатальный кризис 1980 годов для СССР было бы принятие подобной схемы где-то в начале-середине 1960 годов. (Кстати, ОГАС прекрасно «ложилась» бы на подобную организацию, превращая все заводы СССР в единый автоматизированный производственный комплекс.) Но, тогда, разумеется, это невозможно – и потому, что в указанный период массовое индустриальное производство казалось наиболее эффективным. И, самое главное, потому, что указанный период технические основания для ГАП просто не были созданы. Поскольку, в свою очередь, основным поводом для развития автоматизации производства в 1950-1970 годах служило… резкое повышение зарплаты, вызванное уже не однократно помянутой «тенью СССР». Сам же СССР, несмотря на его колоссальную инновационность, полностью «потянуть» создание нового способа производства не мог – просто не хватало ресурсов.
Впрочем, даже в самом лучшем случае переход к концепции программно-управляемых комплексов стал возможен лишь с освоением транзисторной и микроэлектронной техники – которое так же началось с 1950 годов. Если учесть неизбежное сопротивление, связанное с принятием новаций, то становится понятным, почему «успеть» тут к середине 1960 годов оказывалось невозможным. А потом, как уже говорилось, «окно возможностей» закралось – и от неудавшегося «ускорения» страна покатилась по последующим «перестроечным путям», однозначно «коротким», и от этого – разрушительным. (Ну, а впоследствии – уже после «советской катастрофы» - по тому же направлению двинулся и весь «развитой мир».)
* * *
Впрочем, последний момент – это уже тема отдельного разговора. Тут же, завершая разговор, можно только сказать, что, конечно, обладая уже помянутым «постзнанием», вполне можно обойти данный барьер. В том смысле, что можно обеспечить менее активное введение массового производства в 1950-1970 годы, и наоборот, все силы бросить на создание современных систем автоматизации. (ГАП, ОГАС и т.д.) Что позволит разрешить вопрос со взятием указанного «технологического барьера» - и со взятием «барьера социального». (С началом нового витка развития, и соответственно, с разрешением большинства проблем, стоящих перед страной.) Однако все это понятно исключительно по результатам произошедших процессов. Если же смотреть «изнутри», то данный путь окажется очень и очень неочевидным. Так что думать о том, что Брежнев или кто еще, оказавшись вместо него, смог бы изменить движение истории, было бы странным.
Впрочем, это не означает, что все случившееся прошло даром – поскольку история, вопреки Фукуяме, не закончилась. А это значит, что в будущем мы увидим еще реализацию многого из того, что было создано на «советском материале». Однако все это – уже совершенно иная история…
На самом деле, подобная мысль кажется восходящей к известной «либеральной максиме» об обреченности социализма, вызванной неработоспособностью «неплановой экономики» – но это не так. Скорее наоборот – она вытекает из понимания того, что все классические «либерально-экономические представления» изначально были ошибочными, и «общепринятая» концепция гибели страны абсолютно не верна. Собственно, это было понятно уже в начале 1990 годов, когда, после перехода к «рыночным реформам» экономика России полетела в пропасть, а народ оказался отброшенным в крайнюю бедность. Настоящую бедность, а не то, что считалось «бедностью» в период Перестройки – когда страдали от того, что в магазинах нет черной икры, ездить приходится в «Жигулях» вместо «Мерседесов». Тем не менее, даже такая, убогая и разлагающаяся страна, в которой на окраине шла настоящая война, а «внутри» замерзали города и не прекращались криминальные «разборки», оказывалась вполне способной к существованию. (Как, например, оказалась способной к существованию современная Украина.)
Так что все обвинения СССР в «экономических проблемах» совершенно очевидно идут побоку. В том смысле, что если можно было прожить почти целое десятилетие (1990-1999) при непрерывном падении ВВП (!), то все советские беды тут выглядят детской шалостью. Собственно, после этого концепция о том, что Советский Союз «слили» специально, вполне может показаться разумной. Тем более, что существует вполне очевидный период «абсолютно ошибочных решений», открыто обозначающий движение страны от вполне неплохого состояния в середине 1980 годов до открытой катастрофы в 1990-1991 годы. Этот период именуется «Перестройкой», и может быть назван эталонным примером того, как не надо управлять страной. Тем не менее, при внимательном рассмотрении указанной «Перестройки» становится понятным, что ее происхождение абсолютно «естественно». И что, собственно, в указанной ситуации ожидать от властей чего-то иного было совершенно невозможно – даже если бы вместо Горбачева у власти оказался более «адекватный» деятель. (Правда, это верно только в том случае, если не использовать «постзнание» - к чему мы еще вернемся.) Поскольку каждое из разрушительных для страны перестроечных решений на самом деле имело вполне очевидные предпосылки – и предпосылки очень весомые.
* * *
Возьмем, например, пресловутую «антиалкогольную кампанию», которая сейчас кажется откровенным бредом. Ну, в самом деле: лишили государство огромных доходов, разгромили винодельческую промышленность (в Крыму до сих пор огромное количество пустынных мест, где раньше зеленели виноградники), сломали сложившуюся в народе систему «культурного пития», увеличили потребление суррогатов и самогона. Наконец, после завершения данной «кампании» население начало пить так, как никогда не пило во всей российской истории. Если же прибавить сюда еще и тот факт, что подавляющая часть подобных «кампаний», проводимых в различных концах света (в том числе, и на территории России), в конечном итоге, завершались чем-то подобным, то кажется, что нужно быть полным идиотом для того, чтобы в очередной раз сесть в данную «лужу». А поскольку руководство СССР идиотизмом не могло страдать по умолчанию, то значит – это «спланированная диверсия».
Правда, тут непонятным становится: являются ли «спланированными диверсиями» все остальные варианты «сухого закона», начиная с того, что был введен Николаем II и заканчивая небезызвестными событиями в США. (И разумеется – соответствующие особенности Финляндии или Швеции тоже не стоит опускать из виду.) Ну, а при внимательном рассмотрении вопроса – например, при учете того, что те же антиалкогольные меры гарантированно снижали смертность населения (ожидаемая продолжительность жизни за два года выросла на 2,6 года!) – становится понятным, что не все так просто в указанном вопросе. И что реально алкоголизм в позднем СССР выглядел серьезной проблемой, затрагивающей очень значительные сферы жизни – о которых, кстати, будет так же сказано чуть ниже – и поэтому вполне допустимо было и снижение доходов бюджета, и уничтожение виноделия (!), и даже рост подпольного оборота алкоголя. И единственная проблема, не учтенная при проведении данной «кампании», состояла в том, что ее действие было слишком кратковременным, и слишком демонстративным. (И разумеется, не учитывающим особенности развития моделей поведения в обществе – что стало для борьбы с алкоголизмом роковым.)
Собственно, именно подобное стремление к «кратковременным эффектам» - то есть, идея, что «мощные нажимом» и вливанием средств можно что-то изменить – и стало причиной катастрофического завершения указанного действа. Равно как – практически всех остальных инициатив Горбачева, начиная с уже помянутого «ускорения», и заканчивая идеей «переформатировать Союз». И именно в данном факте и лежит основная – и фатальная – проблема позднего СССР. Поскольку, как уже говорилось, стране в 1980 годах крайне необходимы были «длинные проекты» - причем, во всех областях. Поскольку именно они позволяли решать большую часть стоящих перед страной вопросов. Начиная с необходимости повышения эффективности производства – и промышленного (о котором уже говорилось), и сельскохозяйственного. (Которое тогда уперлось в очевидный «барьер концентрации производства», связанный с сохранением архаичной системы сельского расселения.) И заканчивая необходимостью создания новой системы стимулирования деятельности для советских граждан, в условиях «застоя» имевщих чуть ли не единственный способ удовлетворения своих амбиций за счет «серой зоны». (Т.е., живших идеей: достать дефицит – стать круче.)
* * *
Но одновременно с этим переходить к указанным «длинным проектам» было невозможно. Потому, что как уже было сказано в прошлом посте, данному переходу мешало господство индустриального массового производства, созданного в прошлые десятилетия. (Того самого, между прочим, производства, что позволило просуществовать РФ в 1990 годы при практическом отсутствии вложений – насколько оно было эффективно построено. Но именно эта эффективность диалектическим образом порождала неспособность к новому витку изменений, который так был необходим стране в 1980 годы.) Собственно, именно поэтому потерпела поражение «политика ускорения» - т.е., надежда на то, что можно «насытить» производство высокоинновационной технологией, и тем самым, получить указанный «новый виток». Поскольку стало понятно, что это самое насыщение в условиях господства массового производства требует астрономических капиталовложений. Причем, что самое главное, эти самые «вложения» невозможно «разбить» на несколько этапов, использую повышение эффективности на предыдущей итерации для финансирования последующей: нет, это надо делать сразу и во всем – иначе не будет смысла.
Собственно, именно подобный кризис – т.е., невозможность отказаться от старых методов производства при их полном исчерпании – переживает и современный капиталистический мир. (Причем, в более «глубокой» и фундаментальной форме, нежели СССР.) Поэтому можно сказать, что СССР тут – как и в любых иных случаях – вновь оказался «впереди планеты всей». В том смысле, что для социалистической системы указанный кризис индустриализма был достигнут на три десятилетия раньше, нежели для всего остального мира. (Опять-таки: дать обществу «постиндустриальный наркоз», т.е., делать вид, что развитие идет через повышение доли «экономики услуг» в СССР оказалось невозможным.) Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что уже в начале нового десятилетия эта страна исчезла с лица Земли. (Впрочем, можно сказать, что указанный «наркоз», все-таки, был дан – в виде все известной РФ и иных постсоветских стран. И поэтому «российская общность», все-таки, смогла выжить в катастрофе, используя созданные во время СССР «запасы структурности». Но, разумеется, о данном процессе надо говорить отдельно.)
Тут же, после всего вышесказанного, следует задать неизбежный вопрос: мог ли указанный кризис быть разрешен при ином сложении обстоятельств. Иначе говоря, могло ли советское руководство избежать попадания в ловушку массового индустриального производства, или могло сделать основой экономики что-либо более гибкое? Однако ответ на это, разумеется, может быть только один: не могло. Поскольку реальной альтернативы данному производственному типу не было вплоть до самого конца 1970-начала 1980 годов. Поскольку именно в данное время была создана концепция уже не раз поминаемого «гибкого автоматизированного производства» (ГАП) – производства, основанного не на множестве жестко специализированного оборудования (как это характерно для массового производства), а на неких, «универсальных» станках и устройствах. (Вершиной чего выступали т.н. «обрабатывающие центры».)
* * *
Кстати сказать, тем самым ГАП оказывалось возвратом на новом «витке» к универсальным производственным моделям, в свое время вытесненным пресловутым конвейером и жесткими автоматическими линиями. (Производственной моделью с высоким уровнем разделения труда.) Причем – что не менее важно, нежели экономическая эффективность – данная схема позволяла существенно снизить уровень отчуждения на производстве. (Достигшей наивысшего уровня на конвейере.) Доведя ее для промышленных рабочих буквальным образом до уровня ИТР. То есть – позволив транслировать уже не раз помянутую «модель понедельника» на значительное число предприятий, не связанных формально с наукой. Собственно, именно поэтому как раз в указанный «период ускорения» - то есть, где-то в середине 1980 годов – подобные идеи стали довольно популярными. (Вернее сказать, популярными они стали с начала 1980 годов, когда в стране и началась работа над ГАП – и даже было запущено производство «обрабатывающих центров», а станки с ЧПУ стали считаться нормой.) Но, как уже говорилось, для реализации их было уже поздно.
Производство оказалось слишком нереформируемым – а общество слишком поражено уже помянутой «мифологизацией сознания». (Данный процесс шел где-то с середины 1970 годов.) Так что единственной возможностью избежать попадание в фатальный кризис 1980 годов для СССР было бы принятие подобной схемы где-то в начале-середине 1960 годов. (Кстати, ОГАС прекрасно «ложилась» бы на подобную организацию, превращая все заводы СССР в единый автоматизированный производственный комплекс.) Но, тогда, разумеется, это невозможно – и потому, что в указанный период массовое индустриальное производство казалось наиболее эффективным. И, самое главное, потому, что указанный период технические основания для ГАП просто не были созданы. Поскольку, в свою очередь, основным поводом для развития автоматизации производства в 1950-1970 годах служило… резкое повышение зарплаты, вызванное уже не однократно помянутой «тенью СССР». Сам же СССР, несмотря на его колоссальную инновационность, полностью «потянуть» создание нового способа производства не мог – просто не хватало ресурсов.
Впрочем, даже в самом лучшем случае переход к концепции программно-управляемых комплексов стал возможен лишь с освоением транзисторной и микроэлектронной техники – которое так же началось с 1950 годов. Если учесть неизбежное сопротивление, связанное с принятием новаций, то становится понятным, почему «успеть» тут к середине 1960 годов оказывалось невозможным. А потом, как уже говорилось, «окно возможностей» закралось – и от неудавшегося «ускорения» страна покатилась по последующим «перестроечным путям», однозначно «коротким», и от этого – разрушительным. (Ну, а впоследствии – уже после «советской катастрофы» - по тому же направлению двинулся и весь «развитой мир».)
* * *
Впрочем, последний момент – это уже тема отдельного разговора. Тут же, завершая разговор, можно только сказать, что, конечно, обладая уже помянутым «постзнанием», вполне можно обойти данный барьер. В том смысле, что можно обеспечить менее активное введение массового производства в 1950-1970 годы, и наоборот, все силы бросить на создание современных систем автоматизации. (ГАП, ОГАС и т.д.) Что позволит разрешить вопрос со взятием указанного «технологического барьера» - и со взятием «барьера социального». (С началом нового витка развития, и соответственно, с разрешением большинства проблем, стоящих перед страной.) Однако все это понятно исключительно по результатам произошедших процессов. Если же смотреть «изнутри», то данный путь окажется очень и очень неочевидным. Так что думать о том, что Брежнев или кто еще, оказавшись вместо него, смог бы изменить движение истории, было бы странным.
Впрочем, это не означает, что все случившееся прошло даром – поскольку история, вопреки Фукуяме, не закончилась. А это значит, что в будущем мы увидим еще реализацию многого из того, что было создано на «советском материале». Однако все это – уже совершенно иная история…
