anlazz: (Default)
Позволю себе временно отойти от проблемы дефицита – и обратиться к несколько иной, хотя и связанной теме. А именно – к тому, что в прошлой части было обозначено, как «невидимая» или неосознаваемая инфраструктура. Напомню, что инфраструктурой именуется огромное количество разнообразных систем, напрямую не входящих в состав производственного предприятия, но жизненно важных для его работы. Это, например, разнообразные «коммунальные системы». (Именуемые так по традиции – хотя, как можно понять, обеспечивающие жизнедеятельность не только жилищного фонда, но и промышленности.) Это самый разнообразный транспорт – от железных дорог до нефте- и газопроводов. Это, наконец, производство разнообразного сырья и стройматериалов, обеспечивающих возможность развертывания новых промышленных мощностей и функционирование старых.

Особенностью указанной инфраструктуры является то, что важность ее, в общем-то, неоспорима: мало кто будет отрицать, что завод или фабрика способны работать без электричества или транспортных путей. Хотя находятся и такие – особенно среди апологетов «свободного рынка», для которых вообще существует только один ресурс: деньги. С их точки зрения если есть последние, то все остальное можно купить. (То, что очень часто покупать просто нечего, поскольку ничего еще не построено, подобная точка зрения не учитывает.) Но данное представление, к счастью, не является господствующим – особенно после того, как на ее основании неоднократно пытались действовать в последние десять лет. (С одним и тем же нулевым результатом.) Тем не менее, указанная «железная инфраструктура» - то есть все эти дороги, трубопроводы и линии электропередач – это только самая вершина указанной области. В том смысле, что существует еще более важная сущность, необходимая для нормальной работы индустриальной экономики – но при этом еще менее «видимая».

* * *

Речь идет о том, что может быть обозначено, как система воспроизводства человека. Точнее сказать, человека квалифицированного – поскольку именно последний и требуется для индустриальной экономики.Read more... )
Но самое интересное тут то, что дальнейшее развитие общества показало, что именно подобная система является даже не оптимальной для этого самого развития, а жизненно необходимой для него. В том смысле, что именно подобное бережное отношение к рабочей силе позволяет осуществить дальнейшее усложнение производственного процесса и рост его эффективности. То есть – после достижения определенного уровня прогресс становится возможным только при наличии дорогой и качественной рабочей силы. Без нее – указанный порог непреодолим. Подобный момент крайне важен в плане понимания социодинамики, в том числе, и таких неординарных ее моментов, как «откатов в прошлое» и катастрофических переходов – то есть того, что происходит прямо сейчас и ждет нас в ближайшее время. Но об этом, разумеется, надо говорить отдельно. Тут же стоит обратить внимание на другое – на то, насколько много привычных для нас вещей увязывается с указанной областью, в которую входят школы и ПТУ, техникумы и институты, и больницы и поликлиники. А так же т.н. система «общественной гигиены», начиная с санэпидемслужбы и заканчивая строительными нормами и правилами. Кроме того, именно к ней «примыкают» институты разного рода «социального обеспечения», начиная с пенсий и заканчивая всевозможными службами «общественного призрения».

В результате чего мир изменился фундаментальным образом – в том смысле, что подавляющее число людей в нем стали более-менее здоровыми. Это звучит странно на фоне привычных заявлений о том, что современный мир погружается в пучину разнообразных болезней, не известных нашим предкам – но стоит понимать, за указанный процесс идет за счет банального снижения смертности. Иначе говоря, раньше – до того, как была развернута система массового здравоохранения – любая, самая ничтожная болезнь могла отправить человека в гроб. И выживали лишь «сильнейшие». Впрочем, даже человека с железным иммунитетом не на долго хватало за счет почти полного игнорирования проблем производственной безопасности и общественной гигиены. Так что единственной возможностью существования данной системы было наличие огромного людского резерва, связанного с перенаселенностью традиционного общества в момент перехода к индустриальному устройству. За счет того, что рост производительности сельского хозяйства на какое-то время сделал ненужными большинство сельских жителей – и им ничего не оставалось, как идти на любую, даже самую опасную работу.

То есть – единственным основанием для существования мира выступало наличие огромных человеческих страданий, того самого Инферно, которое в это время достигало невероятных величин. Но именно это и привело к гибели указанного мира, и замены его другим, гораздо более гуманным и удобным. Впрочем, тут мы опять переходим к вопросам социодинамики, причем достаточно сложным и неочевидным, которые надо рассматривать более подробно. Тут же стоит обратить внимание на нечто другое – а именно, на то, насколько фундаментальным изменением мира может рассматриваться строительство той самой системы воспроизводства человека, о которой идет речь. И одновременно – насколько сложным и дорогостоящим является этот процесс. А ведь именно он и занимал основное время существования Советского государства – начиная с 1920 годов и заканчивая где-то концом 1970. Поскольку именно тогда можно было говорить о завершении того «преображения быта», которое началось с момента Революции. Разумеется, даже первые шаги Советской власти в указанном направлении привели к значительному снижению количества страданий – и одновременно к возможности перехода к более высоким технологиям. Но более-менее полно охватить ими все имеющееся население удалось только через несколько десятилетий.

Поскольку для этого требовалось построить широкую сеть образовательных и медицинских учреждений – всех этих детских садов, школ, поликлиник, больниц, развернуть огромную систему рекреационного отдыха – всех этих санаториев, профилакторием, турбаз и т.д., а так же привести окружающую реальность под строгие нормы социальной гигиены и санитарных норм. Да, пока еще не везде – но, по крайней мере, задать данной системе четкое направление своего развития. И тем самым – открыть путь к появлению еще более квалифицированной рабочей силы, должной, по сути, изменить саму основу общественного производства. К тому самому переходу от привычного нам индустриализма с массовым монотонным трудом к тому, что можно именовать «сверхиндустриализмом», или даже постиндустриализмом – разумеется, в хорошем смысле.

* * *

Если бы этот переход произошел – то мир приобрел бы совершенно иные очертания. Но, к сожалению, в реальности все пошло совершенно не так – по целому ряду объективных и субъективных причин, о которых надо говорить отдельно. В результате чего данная система оказалась избыточной для современного состояния– хотя ее плодами мы пользуемся до сих пор. И вся наша жизнь, позволяющая проживать не так, как, например, проживает большинство обитателей стран «настоящего» Третьего Мира (вроде Бангладеш или Бразилии) связано именно с этим моментом. Но это, разумеется, уже однозначный «не в коня корм», поскольку не только развивать, но даже воспроизводить данную систему наш мир уже не может. (Причем, относится этот момент не только к бывшему СССР – но вообще, ко всем развитым странам, в свое время изменявшимся под действием «Тени СССР».) Тем не менее, даже сейчас не стоит забывать о том, за счет чего наша жизнь отличается от жизни тех же бангладешцев – или наших предков, обитавших в той самой «России, которую мы потеряли». А равно – и о том, что нас ждет, если мы все же доживем до того момента, когда указанная система разрушится окончательным.

Ну и разумеется, стоит понимать, что если указанная сущность является настолько «стойкой», что до сих пор, через почти три десятка лет после отказа от развития, продолжает удерживать нашу жизнь от дальнейшего падения в бездны Инферно, то следовательно на ее создание должно было уйти в свое время немало сил и средств. Тех самых, которые мы бездарно тратим на свое потребление – причем, достаточно бездарное и, в большинстве своем, виртуальное. Впрочем, сказано это было вовсе не для того, чтобы в очередной раз попрекнуть наших современников «потреблятством» - а для совершенно другого. Для того, чтобы дать понять, какие проблемы нас ждут тогда, когда придется снова переходить от проедания созданных ресурсов – в том числе, и указанной системы – к новому витку развития. А то, что подобный переход произойдет – нет никаких сомнений, это вытекает из особенностей социодинамики человеческого общества. На этой оптимистической ноте и позволю себе закончить…


anlazz: (Default)
Продолжим разговор о дефиците и его особенностях.

Представление о том, что для ликвидации недостатка того или иного товара (или иного предмета потребности) необходимо просто увеличить производственные мощности по его выпуску, крайне популярно. Впрочем, нет – речь идет даже не о популярности, а о том, что оно кажется настолько банальной истиной, что любое сомнение в его верности воспринимается, как бред. Ну, в самом деле, если нет дома – то надо его построить, если нет огурцов – то надо их вырастить. Это даже не азбука, а нечто более примитивное и фундаментальное, что-то из детского сада – когда ребенок познает базовые основы существующего мироздания и понимает, что необходимо вначале построить домик из кубиков, а уж затем в него играть.

И, тем не менее, к современному индустриальному производству подобное утверждением применимо весьма условно. Тонкость тут состоит в одном – в недоучете сложности указанного процесса. Сложности современного производства, которое намного выше, нежели выращивание огурцов или даже постройка собственной избы. Ведь для нормальной работы любого, более-менее приличного предприятия требуются согласованные действия множества людей, обеспеченных множеством самого разнообразного оборудования. А самое главное – для всего этого требуется то, что принято именовать инфраструктурой. То есть – огромное количество самых разнообразных обслуживающих систем, не входящих непосредственно в состав завода или фабрики, но жизненно необходимых для их работы.

То есть, при отсутствии этой самой инфраструктуры (или ее недостаточности) никакое современный сложный производственный процесс работать просто сможет – как не старайся. И даже непосредственное вложение средств в имеющееся оборудование и персонал – то есть, непосредственно в предприятие – тут не поможет. Потребуется нечто большее, так как без «внешнего снабжения» - скажем, электричеством или водой – вся эта совокупность людей и машин окажется бесполезной. Именно поэтому крупные индустриальные центры представляют собой, помимо всего прочего, сложные совокупности самых различных «коммунальных» систем. (Впрочем, оспаривать данный факт вряд ли кто будет. Хотя – если вспомнить разного рода любителей «похрустеть французской булкой», то можно усомниться в банальности данной мысли. Ведь они постоянно уверяют, что в «доиндустриальную эру» русские крестьяне собирали больше зерна, нежели «индустриальные» советские колхозники. Но это уже клиника.)

* * *

Тем не менее, стоит понимать, что одними «коммунальными» проблемами инфраструктура не ограничивается.Read more... )
В подобной ситуации так просто взять – и начать производить новую продукцию – наподобие того, как это делается в компьютерных играх – тут не получится. (Даже если формальные средства и ресурсы уже имеются.) Вместо этого потребуется долгая подготовка – с учетом всех важных факторов. И только если повезло, и нужная инфраструктура уже создана – то можно говорить о возможности решения проблемы с производством силами одного только предприятия. Но это самое «повезло», в России-СССР, где всегда (начиная с Петра Великого) приходилось иметь дело со слабо развитой инфраструктурой – случается очень редко. Поэтому тут развертывание нового производства всегда оказывалось очень и очень проблемным. Тем не менее, поскольку делать это все равно необходимо, то имеющиеся ресурсы у нас всегда стараются – а точнее, старались – использовать по максимуму. Причем, достигали в подобном деле достаточно высокого совершенства. Скажем, создание Единой Энергетической Системы позволило мобильно оперировать имеющейся электроэнергией в условиях сложного производственного ритма – обеспечивая переброс огромных электрических мощностей на расстояния в тысячи километров. Подобное оперирование электроэнергией позволяло существовать промышленности, сходной с европейской при меньшем количестве генерирующих мощностей. Или, например, полная автоматизация управления железнодорожным транспортом – что не было реализовано нигде в мире – давала возможность пропускать порядка 10 поездов в час. 1 поезд в 6 минут! В результате огромное количество грузов перемещалось на огромные расстояния при намного меньшей совокупной плотности дорожной сети. (Стоя в пробке за огромной «фурой», будет полезно вспомнить этот факт.)

То же самое можно говорить и про все остальное. Максимальное использование при минимуме резерва. Однако, при всей эффективности данной системы, она имела и очевидный недостаток. А именно – как уже говорилось, для запуска производства новых товаров было недостаточно просто поставить требуемое оборудование и нанять людей. Очень часто для требовалось вкладывать средства и в соответствующую инфраструктуру. Именно указанным фактором, в основном, определялась та самая «неповоротливость» советской промышленности, которая антисоветчиками приписывается пресловутой «административно-командной системе». Впрочем, не только ими - к концу существования страны эта идея стала всеобщей. Что и привело к крайне неприятным последствиям - в том смысле, что была сделана попытка увеличить «мобильность» советской экономики. Что в имеющихся условиях привело ее буквально к катастрофе. Причем, не только в переносном плане – к примеру, на том же транспорте «перестроечная активность» вызвала цепь реальных катастроф с многочисленными жертвами. (Просто потому, что из и так нагруженной по максимуму транспортной сети стали пытаться выжать еще большую эффективность.)

И разумеется, никакой пользы от всего этого не получилось – что прекрасно показывает, что при полном непонимании работы той или иной системы любые действия ведут только к ее ухудшению. Впрочем, это так же достаточно очевидно, так же, как очевидно и то, что использовать имеющуюся в СССР систему при высоком уровне хаотичности планирования – характерной для рыночной экономики – было невозможно. Поэтому пресловутые «рыночные реформы» привели исключительно к катастрофичным последствиям: падению уровня производства, причем для самого сложного – в разы, уменьшению уровня жизни, росту смертности и т.д. Правда, после всего этого появилась и известная инфраструктурная избыточность, что позволило перейти к иному – более хаотическому - типу организации общества. (По умолчанию намного более простого – но и более мобильного.) К тому, который мы имеем сейчас – и который многими противопоставляется советскому, как более эффективный и совершенный.

* * *

Впрочем, указанная избыточность, как можно догадаться, тоже не вечная – в том смысле, что инфраструктура ветшает, разрушается и т.д. Причем, чем дальше – тем больше. Поэтому, может оказаться, что со временем даже текущий уровень развития производства будет невозможно поддерживать без значительных капиталовложений. (Что можно увидеть на том же транспорте – куда сейчас начали вкладываться значительные средства. Поскольку становится понятным, что иначе нас ждет коллапс.) Впрочем, все вышесказанное относится не только к «физической» инфраструктуре – то есть, к дорогам, высоковольтным линиям, трубопроводам и т.д. Гораздо важнее другое – та самая «невидимая» часть, о которой говорилось выше. Для которой –поскольку она менее осязаема, нежели асфальт или трубы – указанная опасность недофинансирования и вообще, игнорирования, еще больше, нежели в «железном секторе».

Но об этой проблеме будет сказано несколько позднее…


anlazz: (Default)
Был ли в СССР дефицит? Разумеется, был – и более того, он не мог не быть. Просто потому, что иное бы означало тот факт, что советские ученые все-таки открыли знаменитый философский камень. В том смысле, что научились получать все из ничего. (Впрочем, это будет уже не  lapis philosophorum, а какая-то волшебная палочка.) Поскольку в ином случае обеспечить наличие всего для всех было бы невозможным. А ведь любое иное состояние и является дефицитом. Поэтому обвинение Советского Союза в том, что он не мог сделать подобное, выглядит смешным. Правда, ведя речь о дефиците в СССР, обыкновенно оговаривают, что имею в виду не отсутствие полного обеспечения всеми желаемыми товарами, а то, что не было «самого необходимого». Под последним, впрочем, подразумевают все, что угодно – начиная от туалетной бумаги и заканчивая пластинками Pink Floyd. Но это все не важно - поскольку главным в подобных утверждениях является вовсе не это – а то, что они должны показать однозначное преимущество современной системы над советской. И, как правило, показывают – а точнее, показывали. По крайней мере, в течение первых пяти-десяти лет «новой России», при всеобщей нищете и развале, именно полные прилавки магазинов служили главным источником легитимности существующей власти.

Собственно, и сейчас мало что изменилось. Не в плане обеспечения легитимности, конечно – тут нынче работают иные механизмы – а в плане того, что до сих пор одним из главных преимуществ существующей экономической системы рассматривается тот факт, что в ней невозможно существование пресловутых «пустых полок». И это до сих пор кажется железным аргументом в плане «борьбы с совками». Однако все ли так просто? Разумеется, нет. Скорее наоборот, поскольку стоит рассмотреть этот самый «железный аргумент» повнимательнее, и станет понятно, насколько странно он выглядит. Ну, в самом деле – ведь после гайдаровских реформ магазины реально наполнились товарами. Однако никаких новых мощностей по их производству в это время не создавалось. Более того, уже в 1992-1993 году актуальным стало полностью противоположный процесс – деградация все большего числа производств. Одна проблема с оборотными средствами, созданная пресловутыми «реформами», нанесла функционированию предприятий такой удар, от которого оправиться удалось далеко не всем. А ведь был еще развал Союза, приведший к уничтожению хозяйственных связей – что так же не пошло на пользу производству. В итоге даже ВВП – показатель сам по себе довольно лукавый – перешел от падения к росту только через восемь лет после начала «реформ», в 1999 году.

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Но тогда что же привело к наполнению еще недавно девственно пустых полок магазинов при том, что физически продукции производилось гораздо меньше? Какую же волшебную палочку или lapis philosophorum нашла «гайдаровская команда»? Да очень и очень простую – настолько примитивную, что страшно даже представить. Прямо-таки относящуюся к задачам для начальной школы. Ну да – классический вопрос о бассейне с двумя трубами, по одной из которых вода наливается, а по другой – выливается. В результате чего получить высокий уровень в нем можно не только увеличивая приток, но и уменьшая отток. То есть – наполнить магазины товарами можно не только путем роста их производства, но и путем снижения потребления. Что и было сделано. Правда, тут есть одно важное отличие: вода в бассейне реально нужна – ну, например, для того, чтобы поплавать. Товары же на полках магазина, как правило, никакой полезной функции не выполняют.<lj-cut> Более того, они, как правило, тут приносят только убытки – например, занимая полезную площадь и приводя к омертвению капиталов. А еще – банально портятся, что особенно актуально для продуктов питания. В результате чего указанное изобилие оказывается не только бесполезным, а однозначно вредным.

И одновременно с этим подавляющая масса людей оказывается лишенными возможности использовать эти товары в своей жизни. То есть: все то, что лежит на полках магазинов и занимает пространство витрин, становится для них исключительно виртуальным явлением. В принципе, замени все это на компьютерную графику или восковые фигурки – разницы не будет никакой: насытиться 100 сортами колбасы, которую невозможно купить, так же трудно, как той же колбасой, показанной на экране телевизора. То есть, преодоление дефицита оказалось очень и очень странным: товар, который до 1992 года все же попадал в руки потребителей, теперь стал накапливаться в торговых точках, порой полностью теряя свои потребительские свойства. Кстати, забавно – но в те же 1990 годы порой можно было увидеть абсурдную ситуацию, состоящую в том, что «непорченные» продукты никто не брал из-за высокой цены, а вот просроченные и гнилые, но уцененные – вызывали ажиотаж. (У тех же пенсионеров – все лучше, нежели в мусорных ящиках копаться.) Сейчас, разумеется, это стало несколько более завуалированным – в том смысле, что «тухлятину» не продают прямо, а отправляют на «переработку»: выпускают из нее разнообразные полуфабрикаты и «готовую еду». (В общем-то, относительно безопасную благодаря тепловой обработке.) Хотя и разного рода «секреты гипермаркетов», состоящие в придании «товарного вида» испорченным веща, так же популярны.

Но, в целом, более актуальным стал иной путь. А именно – вместо того, чтобы ждать, пока товар потеряет свою ценность через «вылеживание» на торговых площадях, его сразу делают «порченным». В том смысле, что снижают себестоимость через однозначное ухудшение качества. Примеров тому море: тут и известное «осоевение» колбасы, превращающее ее из мясного вначале в «мясосодержащий», а затем – и в «мясоимитирующий» продукт. (Причем, теперь иногда речь идет о снижении содержания уже сои – путем замены ее на более дешевые наполнители!) И в переходе к более дешевым тканям в той же одежде – в результате чего время носки ее сокращается в разы. И в снижении толщины металла в автомобилестроении. И в массовой замене «натуральных материалов» «синтетическими» во всем, что можно – причем, проблема состоит не в синтетике, как таковой, а в том, что эта самая синтетика изначально полагается самой дешевой из возможных. Да и вообще, такой параметр, как долговечность, современным производством чем дальше, тем больше отодвигается на задний план. В результате чего мир наполняется множеством дешевых, но «одноразовых» вещей.

А приобретение дает теперь вместо «окончательного» удовлетворения имеющихся потребностей лишь короткое их «насыщение». После чего нужно будет начинать все сначала. Причем – вопреки заявлениям маркетологов – эти самые непрерывные покупки дешевых вещей в совокупности&nbsp; оказываются гораздо дороже, нежели гипотетическое одноразовое обзаведение изначально качественным товаром. То есть, можно сказать, что подобная форма «борьбы с дефицитом» в реальности представляет всего лишь «размазывание» последнего по времени – в результате чего сил и средств на его получение уходит не меньше, нежели в условиях советской «пустоты магазинов». Впрочем, в том, что касается изначально дешевых и недолговечных вещей – вроде туалетной бумаги или женских прокладок – данная ситуация может только радовать. Но вот уже с продуктами, как было сказано выше, получается гораздо хуже – поскольку хоть продукты и дешевые, но человеческий организм, который их воспринимает, довольно дорогой. В результате чего количество заболеваний органов пищеварения непрерывно растет, а так же растут фатальные исходы из-за них – несмотря на все достижения медицины последних десятилетий.

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
То есть, можно говорить не о преодолении дефицита – а о иллюзии данного преодоления, когда в реальности он&nbsp; не только не уменьшился, но еще и вырос. Причем, изначально, в 1990 годы – до чудовищных пределов. (Поскольку ничего другого в условиях резкого падения производства просто быть не могло.) Правда, впоследствии – при наступлении «сытых нулевых» - уровень недопотребления несколько понизился. Что связано, в определенной мере, с ростом цен на нефть и появившимися у государства и бизнеса деньгами – последнее позволило, например, вывести те же доходы «бюджетников» из тотальной нищеты в более-менее приемлемую бедность. Но в еще большей степени тут сыграл фактор упомянутой выше «порчи товаров», сознательного снижения их качества и себестоимости, приведший к заполнению полок магазинов уже не недоступными большинству, но качественными вещами – а дешевыми суррогатами. (Впрочем, данный процесс начался еще в 1990 годы – с появлением «турецкой одежды» и «китайской техники», сделанных из откровенных отходов производства с соответствующим качеством.) То есть – народ откровенно накормили говном, дав ему убеждение, что он в реальности ест конфеты…

Впрочем, все это довольно очевидно, и единственная причина, по которой данное состояние считается нормальным, состоит в том, что никакой альтернативы ему реально нет. То есть, разумеется, можно тратить свои силы и время в плане поисков «нормальных продуктов», «нормальных товаров» (и даже можно их найти) – но не у всех есть это время и силы. Это для позднесоветского&nbsp; человека нормальным было «сбежать с работы», потому, что где-то «выбросили дефицит». Сейчас подобный фокус закончится, в лучшем случае, лишением премии. Ну, а о том, чтобы мотаться в другой город за товарами сейчас вообще нет речи. (Хотя иногда это реально действенный метод – «порча» проистекает неравномерно, порой создавая иллюзию своего отсутствия.) Более того, даже пресловутая «дача» - как источник натуральной еды – сейчас гораздо меньше доступна, нежели лет двадцать назад. (Когда тот же транспорт был дешев и доступен.) Поэтому большинство потребляет то, что есть – и старается не задумываться о качестве…

Однако если бы дело ограничивалось только вышесказанным – то проблема была бы еще не так серьезна. Ну, едят многие «доширак» при заваленных полках магазинов – правда, в большинстве своем, тем же аналогом «доширака» в других ценовых категориях – и пусть едят. В конце концов, с голоду никто не умирает! (А если человек реально хочет и может – то он даже имеет возможность купить реально качественные вещи. Да, затратив средства и силы – но ведь возможность выбора же!) Тем не менее, стоит понять, что&nbsp; современный «недифицит», помимо «порчи товаров» несет и еще кое-что. То, что действительно может привести к самым серьезным последствиям – в том числе, и к реальным голодным смертям, когда даже пачка быстрорастворимой лапши покажется сокровищем. Речь идет о прогрессирующей деградации самой глубинной инфраструктуры современного общества, о продолжающемся разрушении т.н. «больших систем», лежащих в основании современного производства. Эта самая деградация неминуемо подтачивает даже то, что еще осталось от «прошлой жизни», что сохраняет хоть какое-то качество. Впрочем, и систему производства «порченных товаров» она разрушает так же – как не удивительно подобное звучит.

То есть – в грядущей перспективе вырисовывается что-то совсем уж невообразимое. Правда, не стоит пугаться – как правило, подобная ситуация с «заходом в экстремумы» означает только то, что существующая система заменяется на что-то иное. Однако об этом будет сказано несколько позднее…
</lj-cut>
<lj-like />
<A href="http://www.livejournal.com/friends/add.bml?user=anlazz"><IMG title="" src="http://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/111137/111137_original.png" align=left></A>
anlazz: (Default)
В процессе написания прошлых постов, посвященных ситуации с пищевой промышленностью СССР, мне вспомнился один забавный эпизод. Смысл его, в общем-то, следующий: в самом конце 1980 годов какая-то читательница написала возмущенное письмо в газету «Аргументы и факты» о том, что знаменитые «крабовые палочки» на самом деле не содержат… мяса краба. Поскольку для их производства берется дешевый минтай, в который добавляются какие-то добавки, окрашивается – и пускается в продажу, как настоящий деликатес. В общем – дурят нашего брата. (Точно, конечно, не помню, что там было написано –но общий смысл был таков.) Разумеется, сейчас это выглядит забавно – поскольку «крабовые палочки» к крабам с самого начала имели такое же отношение, как конфеты «гусиные лапки» - к гусям. Причем, относится это не только – и даже не столько — к советской действительности: эти самые «палочки» были разработаны и получили широкую известность в Японии, откуда распространились по всему миру. («Крабовые палочки» - это калька с «crab stick», английского названия продукта.)

И никому в мире не приходило возмущаться данным фактом. Никому, кроме советского человека, для которого надпись «крабовые» на этикетке твердо значила наличие крабов – как бы ни странно это звучало для нас. Можно даже подумать, что подобной наивности в природе просто не может быть, что это какой-то особый случай – в смысле интеллекта автора письма. Но на самом деле тут не все так просто. А точнее – все очень и очень непросто, поскольку данный локальный факт на самом деле означает крайне глубокие и даже глобальные вещи, о которых будет сказано чуть позднее. А пока мы «пойдем по порядку», и отметим вначале один интересный момент, связанный с указанным «эффектом».

* * *

А именно – то, что одним из обвинений позднего СССР выступает тот факт, что позднесоветские граждане страдали т.н. «низкопоклонством перед Западом». Впрочем, поскольку этим названием принято именовать самые разные вещи, стоит уточнить, что речь тут стоит вести о «бытовом проявлении» данного явления. По крайней мере, для антисоветчиков, и даже для ряда лиц «просоветской ориентации» важным является именно подобное проявление «низкопоклонства», выражающееся в том, что граждане позднего СССР с радостью «набрасывались» на любые проявления «западной жизни». (Начиная с фильмов и заканчивая банками из-под «импортного» пива.) Кстати, на самом деле, это достаточно безобидная «фишка» - другие проявления «низкопоклонства» были на порядки опаснее. Самое страшное – это, разумеется, принятие модели «конца истории», из которого, в свою очередь, проистекают реально жуткие вещи. Начиная с воинственного национализма и заканчивая социал-дарвинизмом.

Впрочем, социал-дарвинизм теперь в моде, он воспринимается положительное. А вот собирание банок выглядит, действительно, признаком идиотизма.Read more... )
В СССР же – и позднем, и раннем – маркетологов не было. Вместо них были товароведы – что совершенно иное. Поскольку товаровед или даже автор советских рекламных материалов – которые, как не странно, довольно широко были распространены – имели тут цель, противоположную той, что имеет маркетолог в РФ сегодня или в капиталистических странах всегда. А именно – они считали своим долгом обеспечить покупателя теми вещами (и информацией о них), которые реально способны удовлетворить его потребности. В то время, как при рыночной экономики базовой выступает концепция продажи того, что производится. То есть – в данной системе покупателя стараются убедить в том, что все, что лежит в магазинах – и является его истинной потребностью. Отсюда и проистекают сто видов соевых колбас, отличающихся порой не вкусом даже, а размером, формой и цветом. (В том смысле, что «красная» колбаса считается варено-копченой, а бледно-розовая – вареной. Хотя состоят они, практически, из одних и тех же ингредиентов. Кстати, интересно, почему современная колбасная промышленность до сих пор не освоила иную цветовую гамму – скажем, оранжевую, желтую, голубую и т.п. колбасу? В принципе, для того химического коктейля, который данный продукт из себя представляет, тут нет ничего невозможного.)

То есть – в рамках советского мышления само представление о том, что продавец желает, прежде всего, обмануть покупателя, являлась абсурдной. Зачем ему обманывать, если он и так получает прибыль? Забавно, но подобная идея пережила СССР, и до сих пор еще периодически высказывается – хотя чем дальше, тем реже. В советское же время что-то иное предположить было сложно, поскольку если по отношению к торговле еще было определенное недоверие , то производитель оказывался вне подозрений. (Впрочем, и к торговле – несмотря на все легенды о «спекулянтах» и «нетрудовых доходах» — относились достаточно лояльно. К примеру, пересчитывать сдачу многие начали только через несколько лет после наступления «рыночной экономики».) И уж конечно, представить, что завод станет специально снижать качество товаров, советские граждане не могли. Нет, конечно, все знали, что оно может быть низким, что бывает брак, причем довольно часто – но все это рассматривалось исключительно, как нежелательное явление. Как нечто, чего давно надо было бы устранить, но не хватает средств или умения. То же, что можно специально выпускать дерьмо – имея при этом возможность делать «конфетку» - было за рамками советского мышления.

Именно поэтому западная «яркость» могла быть интерпретирована (почти) только одним образом. А именно – как следствие реальной заботы о потребителе: ведь нельзя же потратить столько сил на второстепенную задачу, и не выполнить главную? (О том, какая задача должна быть главной – советский человек, разумеется, не задумывался.) Именно это основание, во многом, и легло в создание мифа о «благословенном Западе». Живя в котором, человек мог бы буквально «вкушать» амброзию и запивать нектаром. (В виде «по настоящему качественных» продуктов.) Кстати, укреплению данного представления очень сильно способствовало то, что работники внешней торговли реально пытались давать советским гражданам самое лучшее. В том смысле, что закупали исключительно качественные товары – благо, они обладали ресурсами и умениями найти за красивой упаковкой реально ценные вещи. В результате «импорт» умудрялся быть качественным не только «приходя» из Европы – где еще можно было ожидать какого-то стремления соблюдать приличия – но и из Индии, стран Африки или Азии. Вплоть до Афганистана – то есть, из государств, где неискушенный покупатель имеет стопроцентную вероятность быть обдуренным. Все это, при сравнении с продукцией «нашей» промышленности, создавало ложное представление о том, что «весь мир может – а мы нет».

* * *

Кстати, то же самое касалось не только «материальных» товаров – но и, например, произведений искусства. Касательно них так же создавалось ложное представление о том, что «там» - натуральный рай, наполненный несметными сокровищами разума. В результате чего «потребление западного», в том числе, и в «интеллектуальном плане» - книги, кинематограф – стало рассматриваться, как признак образованного и интеллектуального человека. Впрочем, сам по себе подобный «качественный отбор» был, как уже говорилось, вторичным – первично было почти полное отсутствие фильтров на «информационных каналах», связывающих покупателя и продавца. В результате чего вполне взрослые люди упрямо верили тому, что им пытались навязать авторы ярких упаковок и рекламных плакатов. Можно ли осуждать данную особенность? Наверное, можно – тем более, имея перед глазами период, когда «защитная стена» Внешторга рухнула, и на отечественный рынок хлынула мутная волна «настоящих» заграничных товаров. Что творилось тогда – теперь страшно даже представить, поскольку качество их болталось где-то около нуля. (А порой опускаясь еще ниже, когда продаваемые товары не только не выполняли своей функции – но и откровенно вредили.) Но даже в подобной ситуации потребовалось примерно десятилетие, чтобы недоверие к ярким этикеткам вошло в норму…

Но одновременно с этим стоит понимать, что данная особенность советского мышления выступала не просто «изолированным» свойством. (Не дававшем жителям СССР иммунитета против самого примитивного маркетинга.) Нет, напротив – она была элементом более серьезного явления. Явления, которое – как можно будет увидеть чуть позже – являлось, несомненно, прогрессивным и однозначно положительным в общечеловеческом плане, по сравнению с которым вся наша и «западная» «прожженность» и умение «ставить фильтры» выглядит детской игрой. А наше осуждение легковерности советских людей, ставивших банки из-под пива на комод, выглядит в данном плане крайне нелепым. Ну, как в той поговорке о соринке и бревне в глазу – в том смысле, что беды, несомые тем, что стоит за нашей «осведомленностью», оказываются на порядки выше.

Впрочем, об этом будет сказано чуть позднее…
anlazz: (Default)
От описанных в прошлом посте джинсов перейдем ко второй суперценности антисоветчиков – колбасе. Поскольку – как это не удивительно прозвучит, ее «судьба» - не колбасы, как еды, конечно, а «суперценности» – поразительно схожа с судьбой вышеуказанных штанов. Дело в том, что сам данный продукт, как таковой, особенной ценности не представляет – в том смысле, что известен он довольно давно, но сакрального значения не имел. Более того, колбаса с древних времен относилась к продуктам, так сказать, менее ценным, нежели свежее мясо – поскольку являлась не чем иным, как способом его сохранения при отсутствии холодильников. Именно отсюда проистекает и традиция использования большого количества соли и специй в продукте, а так же – его частое копчение. Кроме того, стоит отметить, что изготовление колбас позволяло «утилизировать» такие субпродукты, которые иначе употреблять в пищу было невозможно – например, кишки. Недаром подавляющее количество «традиционных» колбас – или «ливерные» (в том числе, и кровяные, с кашей и т.д.), или «сыровяленные», ориентированные на длительное хранение.

В любом случае, в доиндустриальную эру колбасные изделия вряд ли можно было отнести к массовым и «постоянным» продуктам. Впрочем, тогда мясо вообще было доступно лишь небольшому числу представителей «верхних слоев общества». (Правда, в последних оно потреблялось в нещадном количестве.) Именно поэтому говорить о «колбасной проблеме» можно только после начала индустриализации. Причем, в нашей стране – со вполне определенного времени: после того, как в 1936 году народный комиссар пищевой промышленности СССР Анастас Микоян побывал с визитом в Соединенных Штатах Америки. Это событие оказалось для указанной промышленности поворотным. Разумеется, она существовала и до этого – в конце концов, это видно из того, что был соответствующий нарком. Но масштаб «пищепрома» того времени не соответствовал происходившей индустриализации: огромное количество предприятий были полукустарными, использующими технологии прошлых веков. В результате чего подавляющая часть населения вообще не пользовались производимой там продукцией, предпочитая все – включая хлеб – готовить самим.

Кстати, подобная традиция, помимо всего прочего, приводила к колоссальной нагрузке на женщин, к буквальному закабалению их пресловутым «бытом». Хотя только этим проблемы, создаваемые господством «домашней кухни», не исчерпывалось. К примеру, была очень серьезная проблема с гигиеной и качеством продуктов. Да и вообще, эффективность данной модели в плане удовлетворения потребности народных масс полноценным белковым питанием была не самая лучшая. (В том смысле, что, как уже было сказано выше, мясную пищу низы почти не ели.) Тем более, что большевики с самого начала ставили своей целью изменить данное положение – идея «индустриализации быта» являлась для них одной из основных концепций преобразований страны. Именно поэтому чуть ли не сразу после Революции самые нетерпеливые из них стали требовать немедленного перехода к коммунизму…

* * *

Но тогда эти требования оказались бесполезными – в связи с общей отсталостью страны. Read more... )

anlazz: (Default)
Удивительно, насколько сложно нам дается представление о диалектическом характере социальных систем, о том, что для них любая сильная сторона неизбежно оборачивается слабостью, а любая победа содержит в себе зачатки поражения. Хотя, на самом деле, более важного знания вряд ли существует: ведь именно оно позволяет избежать пресловутого «заколдованного круга проблем», позволяя бороться с последними еще до того, как они станут критическими. А в лучшем случае – вообще начинать это делать еще до их возникновения. Но данный метод – это, в общем-то, недосягаемая вершина мышления, с которой мог работать, наверное, только один Ленин. А вот умение искать корни будущих бед, пока те еще маленькие является почти нормальным человеческим умением. Правда, с одним ограничением: это самое умение противопоказано представителям высших слоев иерархии. По той причине, что для «иерарха» главным является противоположное умение – а именно, способность скрывать проблемы и перекладывать их на других.

Это относится, в общем-то, к любой конкурентно-иерарахической системе. Но в случае с «обычными» социумами подобная особенность воспринимается, в общем-то нормально – дескать, таково их базовое свойство. Но в нашей истории есть общество, для которого подобная невозможность стала фатальной. Это – общество советское. Поскольку самое его рождение и последующее развитие было основано именно на указанной диалектичности – а точнее, на ее понимании. Что дало такую фору, которую никто даже и представить не мог. Ведь подумать только: победили разруху 1920, враждебное окружение, внешнее давление, нищету, безграмотность, практически нулевой технологический уровень. Победили самую мощную армию в истории человечества, да и вообще, весь Третий Рейх, а по сути – эти Рейхом «Объединенную Европу». Победили послевоенную американскую претензию на мировое господство, подкрепленную ядерным оружием, О послевоенной разрухе тут и говорить незачем – поскольку ее победили как-то походя. Более того, построили не просто вторую экономику в мире – а стали научно-технологическим лидером мира…

И вдруг – потерпели поражение. Причем, не от Запада, как такового – как бы позднесоветские мыслители не пытались нам навязать данную идею. А от чисто внутренних, причем, каких-то удивительно несерьезных проблем. Просто поразительна причина, что угробила страну, способную осуществлять космические полеты, строить атомные станции и разрабатывать промышленных роботов! В первом приближении она вообще выглядит анекдотичной: джинсы и колбаса! Вот так: Черчилль СССР не победил, Гитлер – не победил, Трумэн с атомными бомбами – не победил, а какие-то штаны и, простите, мясные изделия – победили. Хотя смешно это только на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении становится понятным, что смеяться тут нет смысла, поскольку затрагиваются очень и очень фундаментальные вопросы.

* * *

Возьмем, например, те же джинсы. Которые представляют собой одну из «сакральных сущностей» антисоветизма, суперценность, на которую антисоветчики готовы были обменять все достижения страны. (И обменяли.) Что же они из себя представляют? А ничего особенного, просто штаны особого фасона, сшитые из ткани «деним». Тут нет смысла пересказывать историю указанного предмета одежды, поскольку это делалось уже не раз и не два. Поэтому можно только отметить тот факт, что джинсы появились еще в позапрошлом веке – впрочем, не являясь каким-то последним словом моды, а напротив, рассматриваясь как вариант рабочей одежды. Read more... )

anlazz: (Default)

В прошлой части была рассмотрена концепция «номенклатурной контрреволюции» — то есть, концепция, состоящая в том, что именно представители разного рода «начальства» выступили реальными «могильщиками СССР». И показано, что несмотря на верное «общее направление» — то есть, на то, что представление о «номенклатуре», как о явлении антисоветском и антикоммунистическом – она имеет и очевидные недостатки. В том смысле, что не рассматривает механизмов компенсации указанной «антисоветскости» - которые, в общем-то, и позволяли стране успешно существовать. (До того, как перестали работать.) Тем не менее, при общем верном посыле, подобная постановка вопроса часто ведет к следующему шагу. А именно, к появлению идеи о том, что если дело обстоит так, то не лучше ли было вообще избавиться от данной «враждебной коммунизму» структуры. То есть – не лучше ли было с самого начала построить «неноменклатурный социализм»?

Разумеется, подобные мысли высказывались не раз. Более того, представление о том, что именно избавление от борьбы с «антисоветской ипостасью» номенклатуры могло бы дать СССР возможность избежать своей печальной судьбы, стало очень популярным сейчас среди левых. Исходя из этого, были созданы несколько моделей развития страны, использующих альтернативный путь развития СССР. Все они, в общей сложности, строятся вокруг разного рода демократических процедур, должных заменить советскую «партократическую» систему. Правда, при этом редко вспоминается о том, что сама указанная «партократия» была ничем иным, как... как раз подобной попыткой. В том смысле, что именно введение «партийного контроля» через обязательное членство руководства в РКП(б) должно было демократизировать существующую бюрократическую систему и подчинить пресловутое «начальство» воле трудовых коллективов. (Подробнее об этом было сказано в прошлой части.)

То есть, получается, что сторонники «демократического социализма» на самом деле хотят бороться с... инструментом демократизации общества! Read more... )
Впрочем, волюнтаристический характер подобных утверждений очевиден –а значит, можно предположить, что в них содержится какая-то серьезная ошибка. (Волюнтаризм— вообще универсальный индикатор «непонимания сути мира».) Впрочем, ошибка эта довольно проста – и состоит в том, что «неавторитарии» прекрасно видят уже не раз помянутый антисоветизм и антикоммунизм «начальства». (То есть, враждебность его общему «советскому» или «революционному» настрою.) Но не видят той причины, по которой этот самый «враждебный элемент» советскому обществу приходилось терпеть, пытаясь его инкапсулировать и блокировать его враждебные проявления. Вместо того, чтобы просто уничтожить. Хотя на самом деле эта причина есть — и она очень, и очень существенная.

Дело в том, что бюрократия есть не что иное, как неизбежная часть индустриального производства. То есть, будучи лишенным ее, индустриальное общество существовать просто не сможет. Нет, конечно, некие коммуны-артели до определенного уровня могут осуществлять свою деятельность на иных принципах – но сложный, развитой и современный на период 1920-1930 годов производственный процесс через подобный тип организации построить невозможно. Более того, бюрократию можно рассматривать вообще, как одну из важнейших структур, ответственных за само становление индустриализма – в том смысле, что именно благодаря появлению сложной системы разделения должностных обязанностей возможно само существование того, что мы именуем «современным заводом». Кстати, интересно тут то, что сама указанная система, в свою очередь, зародилась вовсе не в «недрах бизнеса» — а в сфере государственного управления. Именно тут, среди печально знаменитых «клерков» и столоначальников, были выработаны те методы, что в будущем стали основанием для устройства сложных производственных процессов.

Да, эти самые «чернильные души», трясущиеся над каждой запятой, тем не менее, выработали универсальный метод, позволяющий объединять любые, порой самые разнородные, операции в единое целое, через некий общий свод правил. Что, в свою очередь, позволило вывести производство за пределы отдельно взятой мастерской— находящейся под присмотром отдельно взятого мастера— и тем самым сделать шаг от «кустарщины» к индустрии. К цехам, инженерам, технологиям, офисам, логистике… Словом, ко всему, что определяет тот высокий уровень задач, что доступен для решения индустриальным обществом. Поскольку иные, альтернативные методы – те, которые на первый взгляд кажутся намного более человечными и менее отчужденными – для больших масштабов подходят очень и очень плохо. Ну, не сможет физически инженер обежать всех рабочих, объясняя для них суть проекта. Не сможет директор завода посещать все цеха, старательно втолковывая собравшимся работникам то, чем они, по сути, должны заниматься. И уж конечно, невозможно представить министра, который все свое время должен был бы посвящать объяснению того, ради чего существует его отрасль…

Поэтому - бюрократия, отчуждение и формализм. По другому - нельзя. Не потому, что не хочется – как раз наоборот, раннесоветское общество буквально горело желанием ликвидировать все бюрократические процедуры и перейти к прямому общению всех со всеми. А потому, что иной путь неизменно ведет к невозможности развертывания современной производственной системы. То есть - к смерти. Не важно – через захват врагом, оснащенного новейшим вооружением. Или – через банальный развал существующей системы, связанный с ничтожным количеством прибавочного продукта. (Производимого традиционным обществом в российских условиях.) В любом случае – это катастрофа.

* * *

То есть - те люди, которые в 1920 годах имели в руках власть –а кроме нее еще и огромную поддержку населения— реально стояли перед очень страшной дилеммой. Им надлежало или откинуть свои демократические представления и стать «настоящей» властью, давящей и карающей. Или исчезнуть – если не сразу, то через некоторое, не сказать, чтобы большое, время. Кстати, последний путь может даже показаться более привлекательным: пусть погибнуть под обломками разрушающегося государства, но при этом остаться в памяти народа в «белых одеждах». (Наподобие знаменитых парижских коммунаров.) Для людей, чья личная смелость и презрение к смерти были велики – а это можно сказать про любых революционеров – данный путь являлся огромным искушением. Тем не менее, они выбрали все же противоположное направление – менее привлекательное с точки зрения почитания потомками, но более действенное в плане обеспечения реальных благ для людей.

Впрочем, как уже было указано, при этом делались попытки блокировать антикоммунистический характер бюрократической системы путем ее инкапсуляции коммунистической партийной структурой. И на ранних этапах можно было бы даже сказать, что они оказывалась довольно удачными. Но впоследствии наступило то, что реально должно было наступить. А именно – с ростом сложности и масштабов индустриальной системы размер бюрократии вырос настолько, что никакая партия уже не смогла бы справиться с ней. (К этому подошли уже в середине 1930 годов, когда Троцкий и написал свою знаменитую «Преданную революцию».) Более того, диалектичность общественных структур привела к тому, что к этому времени вместо прежней демократизации бюрократии актуальным стал обратный процесс. (Бюрократизация самой партии. Что поделаешь - более «массивный», да, если честно, и более «структурный» объект неизбежно будет определять путь развития системы.) Поэтому можно было бы сказать, что превращение СССР в "нормальное" и "естественное" индустриальное (то есть, капиталистическое) общество было бы неизбежным, если бы...

Если бы не вмешался тот самый «фактор Х», о котором уже не раз упоминалось в данном цикле. Та самая сущность, которая и являлась определяющим моментом для советского общества, постоянно ломавшим все апокалиптические прогнозы «советского пути» – начиная от белогвардейских, и заканчивая троцкистскими. Речь идет об уже не раз помянутой особенности, связанной с ростом «длинных стратегий», и производимым указанным явлением генерацией низкоэнтропийных структур. Это проявлялось, например, через ставший лейтмотивом советского времени приоритет образования (в том числе, и самообразования), который вел к тому, что чем дальше, тем более образованными становились советские люди. Аномально образованным – в том смысле, что их знания и умения несли им намного меньше «личных» выгод, нежели «общесистемной пользы». Это началось еще в 1920 годы, дав уже в следующем десятилетии такое явление, как зарождение «массовой инновационности». Именно эта самая «инновационность» лежала в основании т.н. «стахановского движения» — когда рабочие не просто тупо выполняли работу, а пытались вникнуть в ее суть. (Сам Стаханов, например, добился своего успеха благодаря введению системы разделения труда – то есть, сделал то, что должны были сделать инженеры и технологи.)

Именно эта огромная, льющаяся снизу инициатива (причем, инициатива вооруженная знаниями и умениями), по сути, и стала тем механизмом, что мог блокировать указанную выше антисоветскость бюрократической системы. То есть, можно сказать, что на фоне «официальной» производственной структуры вырастала новая, альтернативная и параллельная, основанная на методах, отличных от «нормальной индустриальной» организации. Ее можно было бы назвать «постиндустриальной» - не будь данное понятие уже занятым. Разумеется, вначале данная система казалось вторичной по отношению к индустриализму, всего лишь одной из его подсистем. Но чем дальше, тем более мощными становились ее элементы, тем более «поднимались» они от низшего технологического уровня к уровням более высоким, охватывающим целые предприятия и отрасли. В результате чего уже в 1930 годах возникли некие «очаги» постиндустриальной организации производства – разумеется, в наиболее высокотехнологичных отраслях. (В основном – в сфере НИОКР, к примеру, в области разработки авиационной и ракетной техники.)

Но настоящий расцвет ждал данную систему в послевоенное время. Впрочем, случившееся тогда надо рассматривать отдельно – как крайне важный для понимания советской социодинамики процесс. Тут же можно сказать очень кратко – то, что преимущество данного типа производства в плане создания «сверхсложных» изделий оказалось настолько велико, что «официальная» бюрократия предпочла де факто признать его существование. И, по сути, старалась не вмешиваться в то, что творилось в данном «мире Понедельника»— довольствуясь лишь получением результатов данной работы. Причем – речь шла о достаточно дорогостоящих вещах, таких, как космическая или ядерная программы. Подобная возможность распоряжаться средствами, как можно догадаться, означает начало перехода от вторичного по отношении к индустриализму места к полноценной производственной структуре. (А в будущем - и вообще, к возможности замены всей существующей организации жизни.)

* * *

Правда, в реальности данный процесс не был завершен по ряду причин - но это уже несколько иная тема. О которой надо говорить отдельно. Тут же стоит отметить только самое главное - то, что данный процесс показывает жесткую связь бюрократии и индустриализма. Последнее же определяет «главную границу» существования бюрократического устройства – которая есть не что иное, как граница индустриального производства. То есть, показывает, что столь желательное для «неавторитариев» устранение «начальства» становится возможным только после перехода к постиндустриальному производству. Правда, под последним, как уже говорилось, следует понимать вовсе не устоявшееся представление о постиндустриализме, как об обществе, где большая часть населения занята производством не товаров, а услуг. А совершенно иное - такую организацию общего хозяйства, при котором происходит переход от формализированной и отчужденной организации производственного процесса к совершенно иной его форме.

И только через указанную замену и становится возможным устранение бюрократии-номенклатуры, вместе со всей ее антисоветской и антикоммунистической сущности. Никакого иного пути тут не существует, и никакие замены «персоналий», а так же – идеологий – чем часто грешат сторонники «неавторитарного» пути –сделать это не способны. То есть – если уж обращаться к советской истории –то следует понять тот факт, что весь период своего развития СССР двигался не абы как, а самым оптимальным в то время способом. Тем способом, который и был способен в будущем дать возможность устранить все имеющиеся проблемы и дать возможность перейти к иному, намного более коммунистическому, общественному устройству. Но произойти это могло только после того, как будут созданы условия для этого путем создания индустриальной структуры – вместе со всеми вытекающими из этого особенностями.

И поэтому искать фатальные проблемы советского общества именно в это время было бы очень и очень странным. На само деле, их корень лежит гораздо позднее – тогда, когда и должен был случиться указанный переход. (То есть, когда все предпосылки к нему уже были созданы.) Но, разумеется, это тема уже отдельного разговора, не имеющего особой связи с пониманием антикоммунистической сути номенклатуры…


anlazz: (Default)

Из всех объяснений гибели СССР теория «номенклатурной контрреволюции» выступает наиболее разумной. Именно поэтому чем дальше, тем больше она завоевывает популярность – по крайней мере, среди тех людей, которые ищут не идеологических штампов, а реального объяснения случившегося. Тем более, что эта идея вовсе не нова: ее придерживался еще самый первый «реальный» критик советского устройства – Лев Давыдович Троцкий. (Реальный – потому, что действительно знал положение в стране, в отличие от тех же белоэмигрантов.) Именно данный деятель в свое время и пропостулировал мысль о том, что сделанная Сталиным ставка на «номенклатуру», в конечном итоге приведет к окончанию «диктатуры пролетариата». (А, по сути, уже привела к этому в 1930 годах.) И что очень скоро эта самая «номенклатура» окончательно предъявит свои права, окончательно отбросив все остатки социализма, превратившись в «нормальных» капиталистов.

Книга Троцкого «Преданная революция» вышла в 1936 году – с этого времени указанная модель и может считаться «канонической троцкистской позицией» по отношению к СССР. Правда, последующих ход событий сделал на определенное время идеи Льва Давыдовича неактуальными. (О чем будет сказано чуть ниже.)Тем не менее, после 1991 года наступил период, который троцкисты могли бы рассматривать, как торжество своей главной идеи. Действительно, СССР рухнул, и на его обломках действительно стала торжествовать бывшая бюрократия. Начиная с первого президента РФ и бывшего члена ЦК КПСС Бориса Николаевича Ельцина и заканчивая большей частью губернаторов и мэров, перебравшихся из кресел председателей горкомов и обкомов. Правда, этому триумфу троцкистов несколько помешал тот факт, что Троцкий рассматривался новыми властями, как один из самых одиозных деятелей Советской власти. (И даже его конфликт со Сталиным не придавал ему респектабельности.) Тем более, что в это время проблема гибели страны никого особенно не интересовала: существовали две негласные концепции: «Совок подох из-за своей неэффективности» - для тех, кто вписался в рынок. И – «СССР убили враги» - для тех, кому сделать этого не удалось.Read more... )
Дело в другом. В том, что, несмотря на большую логичность данной схемы по сравнению с иными популярными версиями, и у нее есть определенные проблемы. И, прежде всего, это уже упомянутый выше факт о том, что – вопреки представлениям Троцкого – превращение социализма в капитализм произошло не в 1940 годах, а намного позднее. Более, чем четыре десятилетия «избыточного существования» страны – это довольно много для концепции, «время действия» которой составляет лет десять. (Начало «сталинизации» или «номенклатуризации» Троцкий видит где-то в середине 1920 годов, а к середине 1930 этот процесс у него уже почти завершен.) Получается, что тут не был учтен какой-то очень важный нюанс. Более того, именно в то время, когда – с точки зрения модели – должен был произойти указанный «реванш» (со сдачей позиций мировой буржуазии), на самом деле произошел тот самый советский взлет, который можно назвать «Золотыми десятилетиями». Причем не только для нас, но и для всего мира. (Начиная с освоения Космоса и заканчивая демонтажем колониальной системы.) Самое же интересное при этом – то, что особого изменения «сталинской системы» при этом не произошло. А точнее – произошло, но, опять-таки, в пользу бюрократии…

То есть, можно сказать, что модель «номенклатурной контрреволюции» не является полной, что она упускает какую-то важную часть советского общества. Очень важную часть. Впрочем, все еще интереснее - в том смысле, что идея «разложения» бюрократии, и превращение ее в антикоммунистическую и антисоветскую силу в реальности оказывается намного менее очевидной, нежели кажется на первый взгляд. Поскольку при внимательном рассмотрении проблемы можно увидеть то, что пресловутая «номенклатура» с самого начала имела контрреволюционную природу – и поэтому говорить об особом ее «разложении» нет смысла. Это звучит странно – ведь, само это понятие означает не что иное, как наличие на управленческих должностях людей с самыми коммунистическими взглядами. (Слово «номенклатура» первоначально значило как раз номенклатуру тех должностей, назначение которых происходило через согласование с партийными органами. То есть, как правило, в «номенклатуру» входили члены коммунистической партии.)

Однако стоит вспомнить, для чего данная категория вообще вводилась. А делалось это с единственной целью – поставить начальство под контроль рабочего класса. Дело в том, что ВКП(б) в раннесоветский период представляла собой достаточно демократическую организацию, со значительным преобладанием рабочих. И численно, и организационно – как наиболее склонной к организации части общества. Если же учесть, что согласно уставу партии любой ее член –какой бы высокий пост он не занимал — обязан был подчиняться решению общих собраний, то можно увидеть изначальную причину появления указанной категории. В том смысле, что «номенклатура» с самого начала задумывалась, как механизм, позволяющий блокировать отрицательное воздействие производственной иерархии на общество. Это был инструмент, должный «загнать» бюрократию в тиски общенародного интереса, механизм, не позволяющий ей превратиться из «слоя в себе» в «слой для себя». Жесткий паллиатив, должный согласовать демократический характер нового общества с производственной необходимостью существования начальства.

* * *

То есть – «номенклатура» с самого начала несла в себе антикоммунистический элемент (собственно, бюрократию), лишь инкапсулированный коммунистической, партийной оболочкой. Причем, именно последняя была «искусственной», навязанной извне, в то время, как базис – производственная система – буквально диктовала иерархию, разделение и конкуренцию. А что поделаешь – раз начальства меньше, чем подчиненных, а его ответственность намного выше, то более высокий уровень его жизни выглядит естественным. Ну, а попытки это изменить – вроде пресловутого «партмаксимума» - соответственно, «неестественными». В том смысле, что противоречащими практически всем представлениям о мире – и, следовательно, подвергающимся очень и очень сильному «давлению среды». Поэтому практически все «начальники» volens nolens искали способы их обойти – и данное действо рассматривалось окружающими, как норма. Нет, конечно, определенным усилием воли можно было поддерживать некий аскетизм верхушки – но это был именно аскетизм, сознательный выбор бедности, требующий для своего поддержания значительных (психологических) сил. А значит, отбирающий эти силы от иных, более важных задач.

Именно исходя из подобного положения и следует понимать случившуюся – а точнее, продолжавшуюся всю советскую историю – «номенклатурную контрреволюцию». В том смысле, что это была не контрреволюция в чистом виде, то есть, не сознательное стремление представителей данного слоя к смене общественного устройства. Нет, это было изначальное, неуклонное и часто просто не замечаемое «давление структуры», с самого начала «пытающейся» вернуть поведение руководителя к «нормальному состоянию». Ну, в самом деле, совершенно нормально то, что начальник имеет лучшее жилье, нежели подчиненный, что он может позволить себе ездить на машине, а не в общественном транспорте, что он питается не в общей столовой, что он одевается в более качественную одежду, отдыхает в более комфортных условиях и т.д.

То есть, если специально не привлекать к этому внимания, то большинство даже не поймет – что же тут не так. Впрочем, разумеется, внимание привлекали. Высмеивали, критиковали, снимали. Да, большая часть советской сатиры посвящалась именно бюрократам самого разного рода – вплоть до высокопоставленных. Впрочем, только этим дело не ограничивалось – этих самых бюрократов сажали, а порой – даже расстреливали. (Так же не взирая на должности – вплоть до наркомов.) Причем, порой расстреливали и сажали целыми группами (за что – не важно) – но бесполезно. Новый начальник, садясь в кресло, оказывался под тем же «давлением среды». Даже если приходил он с высокими помыслами и надеждами на всенародное счастье. Впрочем, подобное было не сказать, чтобы частым – дело в том, что человек, «увлеченный своею мечтой», как правило, не имел (и не имеет) времени и сил для полноценной аппаратной борьбы. Более того, в значительном числе случаев он просто откажется от идеи стать «винтиком» бюрократической системы – за исключением тех случаев, когда эта самая «система» выстраивается как раз для исполнения его «мечты».

* * *

Вот тут то и приходит время «аномального начальства» - всех этих Туполевых и Королевых, формально выступающих бюрократами, но реально реализующими совершенно иные модели поведения. Подобный момент надо выделить особо – поскольку как раз тут можно увидеть путь разрешения «номенклатурной проблемы». (О котором будет сказано в отдельной теме.) Тем не менее, подобная особенность охватывала только небольшую часть советского аппарата. Поведение же подавляющего числа его членов определялось совершенно иными, описываемыми выше, критериями. Тем не менее, страна не просто существовала – она успешно жила и развивалась. То есть – компенсировала те проблемы, которые с самого начала создавала ей номенклатура. И реальные проблемы начались только тогда, когда эта самая «компенсация» перестала работать.

То есть, даже не в сталинское –которое, между прочим, и было отмечено Троцким, как период торжества бюрократии — а в хрущевское, самое, что ни на есть «номенклатурное» время, страна могла успешно развиваться. Несмотря на откровенную дурь – по-другому не скажешь –«высшего руководства». (Разумеется, можно сказать, что это привело к определенным «проблемам в экономике», как это любят делать антисоветчики – вот только эти самые проблемы, по мнению разных «экспертов», сопутствовали СССР всю его историю. Не мешая особо развитию, а напротив, выступая естественным следствием советской «диалектической» модели управления.) И вдруг – стали фатальными, приведя к гибели страны. То есть, в период того же НЭПа, когда бюрократы могли ворочать миллионами – причем, не всегда официальным образом (вспомните тот же «Золотой теленок») – они не были «разложившимися». В сталинский период, когда одного наркома арестовывали вслед за другим, находя, что последний не просто вор и негодный работник, а еще и шпион самых разнообразных держав – о «разложении» и речи не шло, в хрущевский и «раннебрежневский» - очевидно, то же. А потом - вдруг «поехало». Хотя между бюрократом 1950 и бюрократом 1970-1980 годов особой разницы нет.

И там, и там он являлся таким же необходимым элементом индустриальной системы - и таким же носителем «чуждой коммунизму» стратегий. Разница была только в том, что до одного момента вред, несомый этим «типом» ухитрялись блокировать – позволяя реализовывать лишь необходимой управленческой функцию. А после этого данная блокировка начал существенно ослабляться – ведя к закономерному концу советской системы. И именно этот факт – а не мифическое «разложение» или «перерождение» - и стали основой для грядущей катастрофы. То есть, Троцкий со своей идеей «номенклатурной контрреволюции» был одновременно и прав – в том смысле, что «номенклатура» действительно несла антисоветский потенциал. И неправ – поскольку это до определенного времени компенсировалось иными механизмами, позволяющими стране одновременно поддерживать индустриальное производство и иметь социалистический характер.

Впрочем, для нас гораздо важнее то, что эти два пункта прекрасно показывают уже не раз упомянутый динамический (диалектический) характер советского существования – и показывают, где реально следует искать ключ к проблеме «гибели СССР»…

anlazz: (Default)

По мере развития дискуссии о проблеме гибели СССР все сильнее проясняется одна важная вещь. А именно, то, что – вне высказываемых идей – ошибочной является сама постановка вопроса. В том смысле, что основное внимание уделяется поиску причины, приведшей к распаду страны. Тогда, как на самом деле намного интереснее то, что препятствовало данному процессу до определенного времени. Впрочем, нет – дело не в интересности даже, а в том, что постепенно становится очевидным тот факт, что понимание падения СССР без понимания процесса его взлета, да и вообще, самого факта существования, невозможно. (Ну, наподобие того, как невозможным является расследование падения самолета без представления о том, как же он вообще летает. И может ли летать вообще.)

Дело в том, что сам по себе процесс существования советского государства представляет собой настолько маловероятный – по классическим представлениям – процесс, что стоит удивляться не тому, что он рухнул через 70 лет, а тому, что он вообще просуществовал это время. Данная особенность уже упоминалась в прошлых частях, в которых говорилось о том, что рассматривать «развал» надо с самого начала существования Советской власти. Поскольку именно тогда сформировался тот механизм «динамической устойчивости», остановка которого и вызвала катастрофу. А именно – переход от длинных стратегий к коротким привел к невозможности существования страны в «диалектическом стиле». (То есть, тогда, когда для решения проблемы возможно применять действия, приводящие после своего совершения к появлению новой проблемы. Устраняемой на следующем этапе.) Причина простая – в отсутствии «дальнобойного» планирования действий подобный метод вместо стабилизации неизбежно приводит к «раскачке» системы.Read more... )

Что мы прекрасно можем наблюдать на позднесоветском периоде, особенно во время т.н. «Перестройки». Когда за пять лет экономическая и политическая структура была буквально расшатана действиями властей. Причем действиями, направленными, вроде бы, на благо, но при этом потрясающе «короткостратегичными».Read more... )То есть, обращаясь к советской истории, следует понять один простой факт: все, что являлось в ней «нормальным» и «естественным» - в реальности было убийственно для страны. И наоборот. Что «неестественным» было само существование страны, а не ее распад. И главное: что ничего страшного в это нет – по большому счету, само существование человечества есть неестественное явления, и если уж следовать повелениям Природы, то нам всем надлежит сократиться до нескольких тысяч особей, живущих на узкой полоске сверхплодородных тропических лесов. И значит, что советское общество есть продолжение очень древних тенденций, лежащих в самой основе человеческого существования. (А точнее – их новый этап, коренным образом отличающийся от всего того, что было ранее. )

В общем, как уже было сказано выше, искать надо не то, что СССР убило, а то, что позволяло ему жить. К сожалению, практически все популярные «версии» построены на обратном. На том, что была «устойчивая» страна, и не важно, до 1953, 1956, 1968, 1985, 1991 – впрочем, некоторые считают, что вообще, до 1927 (!!!) года – и вдруг совершилось что-то очень и очень плохое. («Переворот», «разложение» или «предательство».) После чего все взяло и «поехало». В результате чего сторонники данных моделей находят в советском обществе такую кучу его врагов, что остается только удивляться, как оно вообще могло существовать. Самое важное тут то, что этот самый вывод целиком совпадает с выводами антисоветчиков, видящих в СССР нечто нежизнеспособное. (Вопрос оценки тут второстепенен.) Впрочем, это не удивительно, поскольку указанный базис рассмотрения—поиск «статически устойчивого общества»— есть базис именно антисоветский. То есть, бессмысленный и ведущий к указанному выше состоянию. (40-15 млн. человек, включенных в мировую экономику – и/или сотни миллионов живущих на подножном корму.) Что, как можно догадаться, не есть полезное для нас ни сейчас, ни в будущем.

Собственно, именно поэтому разрушение данной тенденции – то есть, концепции «естественной» или статической устойчивости, а равно и иных основ антисоветской картины мира – и есть та главная задача, которую надо решать сейчас. (Чему и посвящается большая часть публикаций в данном блоге.)

P.S. В следующей части будет рассмотрена знаменитая модель «номенлатурной контрреволюции», что входит в существующую картину мира большинства современных левых.

anlazz: (Default)
 У товарища Колыбанова очередной пост-опрос - довольно бессмысленный, если честно. Бессмысленный – потому, что ни о каком голоде в классическом смысле в познесоветское время говорить нельзя, так как подобное явление в "социальном понимании" – вовсе не недостача отдельных продуктов. А дефицит калорий, фатальный для человеческого организма. Причем, не по отношению к отдельной личности, а к статистически значительной части общества. (Поскольку отдельная личность до недавнего времени вообще имела ненулевую вероятность умереть с голоду в любой момент – да и теперь имеет во многих странах мира.) Тем не менее, когда говорят о голоде, то имеют в виду именно массовый голод, поскольку только он несет огромное деструктивное воздействие на социум.

И уж конечно, голод, как таковой, стоит отличать от «чувства голода» - то есть, от ощущения того, что хочется есть. На самом деле, последнее может быть даже у человека, реально получающего достаточное для активной жизнедеятельности количество питательных веществ. Скажем, всем известные «голодные студенты», вошедшие, наверное, в фольклор большинства стран, разумеется, к голоду в социальном смысле никакого отношения не имеют. Потому, что в физиологическом, да и в психологическом плане они себя чувствуют гораздо лучше, нежели большинство представителей действительно угнетенных слоев.

То есть, сама постановка вопроса, приравнивающая дефицит к голоду, есть крайне сомнительная вещь. Впрочем, тут же я хочу обратить внимание на менее глобальный, но от этого не менее интересный вопрос. А именно – на то, что автор поста в качестве одного из «дефицитов» указал на индийский чай. (Первый сорт, «тот самый чай» - как не так давно любили заявлять в рекламе.) Это не случайно – указанный продукт действительно входил в классический «набор дефицита», наряду с сервелатом, растворимым кофе, шпротами и т.п. вещами. «Классический» - потому, что большая часть людей занималась его доставанием в рамках своей «обыденной» деятельности. Скажем, черная икра в этом плане входила в «расширенный список», приобрести который было более серьезной проблемой, и основная масса этим не заморачивалась. Впрочем, икра и во всем мире давно уже является «лакшери-продуктом» - что поделаешь, разводить осетров накладно, а в дикой природе его популяция невелика. Так что удивляться тому, что в СССР невозможно было вдоволь наесться черной икрой, было бы смешно – сейчас вероятность это сделать намного ниже. (Но в период Перестройки и данный дефицит вполне серьезно «поднимался на знамена».)

Впрочем, если вернуться к чаю, то можно догадаться, что с ним были проблемы примерно того же характера – хотя, разумеет, меньшей «интенсивности». В том смысле, что продукт этот весьма специфичный для нашей местности – в условиях 99% российских, да и советских территорий он банально не растет.Read more... )

anlazz: (Default)
В прошлых частях мы рассмотрели одну особенность существования и развития «Советского проекта» - ту, которая одновременно привела к его возникновению, развитию и взлету, а затем – к стагнации и гибели. А именно – тот факт, что на начальном, да и на последующих этапах своего развития СССР существовал&nbsp; исключительно в условиях «динамической стабильности». То есть – каждое из решений советского руководства, взятое само по себе, выглядело фатальным, да и являлось таковым. Однако эта фатальность обязательно компенсировалась последующими действиями, которые, в свою очередь, так же выглядели смертельными без последующей компенсации. Подобное положение, кстати,&nbsp; в то время порождало твердую уверенность у врагов советской власти в том, что «совдеп все!» То есть, что Советская Россия находится на грани краха, и достаточно небольшого усилия, чтобы она полетела в пропасть.

Именно поэтому эти самые противники практически до самого конца Второй Мировой войны только и делали, что ожидали своего ближайшего возвращения «с победой». Тем не менее, их преследовал облом за обломом: и немцы Петроград не взяли, и Белые, дойдя чуть ли не до Москвы, неожиданно покатились назад, и страны Антанты вдруг свернули интервенцию, и дипломатическая изоляция впоследствии закончилась полным признанием. Что только не должно было гарантированно убить Советы: войны, голод, холод, послевоенная разруха, нехватка квалифицированных кадров, проблемы с архаичной структурой страны – а так же, тысячи и тысячи иных причин. Но нераспакованные чемоданы так и остались пылиться в убогих квартирках русских эмигрантов – а их хозяева постепенно старились и умирали, не дождавшись того момента, когда можно будет въехать в Россию на белом коне.

Советская Республика же уверенно продолжала балансировать на «лезвии бритвы»: «вольница» 1917 года сменилась временем «военного коммунизма», «военный коммунизм» был завершен объявлением НЭПа, а НЭП плавно перетек в период индустриализации... Наверное, сейчас тяжело понять, как резко менялась жизнь в раннее советское время. (Тут даже пресловутые 1990 годы не помогут: в том смысле, что в это время был только один переворот, а в 1920-1950 годы подобные вещи происходили раз в несколько лет.) Страну бросало то в жар, то в холод: то боролись со спекуляцией, то призывали обогащаться, то требовали учиться торговать, а то объявляли борьбу со врагами народа. Казалось, что не разберешь – что правильно, а что неправильно, кто враг, а кто – друг. (Особенно странным это выглядело на фоне недавнего векового покоя «трехсотлетнего царства».) Тем не менее, как раз с вышеуказанным у раннесоветского общества не было никаких проблем.

Поскольку «главное направление удара» было определено очень четко:<lj-cut> построение индустриального развитого общества. И оно, по сути, не менялось с самого начала: как был в 1918 году взят курс на создание самых современных отраслей (открытие институтов, лабораторий, развертывание системы массового образования) – так он и продолжался вплоть до 1960 годов. Несмотря на все политические «пертурбации», на взлеты и падения политических деятелей, на разного рода кампании, реорганизации и аресты, на все заявляемые смены политического курса, на прославление и ошельмовывание вождей. Таким образом, все политические, да и экономические проблемы, способные реально развалить страну, удавалось компенсировать – но при этом избежать опасности вечного «застревания» между противоположностями.
<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Можете возмущаться, но тут я опять приведу ссылку на Ивана Антоновича Ефремова. А именно – то, что он в своих произведениях как раз и заметил эту недостаточность чисто маятникого движения от одной противоположности к другой, и предложил компенсировать его тем, что именовал «геликоидальной нечетностью» или «геликоидальным врезом». Наиболее четко прослеживается данная мысль в романе «Час Быка» — откуда, собственно, и взято данное название. Указанная концепция звучит фантастически, да и объясняется она писателем через фантастические же предположения об устройстве Вселенной – однако реальное начало ее лежит именно в советской практике. В практике, состоящей в обращении многих людей не к «локальным», коротким целям – которые как раз и менялись (порой хаотически) в бурное время становления и развития страны. А в стратегиях длинных, связанных с вещами, выходящими за пределы «конкретной» жизни. Это можно сказать и про самого Ивана Антоновича, предпочитавшего особо не влезать в аппаратную возню, но тем не менее, ставшего одним из основоположников советской палеонтологии. (А так же – фактически спасшего Палеонтологический Институт во время войны.)

То же самое можно сказать и про огромное количество людей – начиная с самых высоких должностей и заканчивая «обычными» исполнителями – которые выбирали именно эти самые длинные стратегии. Таким был, например, Сергей Павлович Королев, всю свою жизнь положивший ради достижения единственной цели – полета в Космос. Королев испытывал взлеты и падения – к примеру, в известное время из руководителя конструкторского бюро превратившись в заключенного, а затем – из заключенного опять в руководителя огромного проекта. Но сути его действий это не меняло – он уверенно шел по направлению к той ракете, которая 12 апреля 1961 года подняла на орбиту первого в мире космонавта. А ведь сколько было таких людей, которые испытав на себе все превратности судьбы, при появлении малейшей возможности снова возвращались «в строй», и стиснув зубы, брались за прежнюю работу.
И
менно поэтому самые лучшие аналитики раз за разом попадали пальцем в небо, пытаясь понять: что же представляет собой данное общество. Как только не классифицировали СССР: и диктатурой (разумеется, не пролетариата), и «рабовладельческим обществом», и госкапитализмом. Пытались понять: на чем же держится Советская власть – на подавлении, на страхе, на обмане, наконец, на подкупе низших слоев населения? Ведь по всем внешним признакам она давно уже должна была слететь. Но не слетала – а напротив, продолжала укрепляться. Строились заводы, вводились новые технологии в сельском хозяйстве, развивалось образование и здравоохранение, крепла советская наука и техника. (И никакая диктатура, никакие «репрессии» этому не мешали…)

Потому, что все это относилось к «области коротких стратегий». А общество развивали стратегии длинные.&nbsp; Кстати, интересно, что ориентированность советского общества на «длинные пути» для многих и тогда, и сейчас воспринималось, как … его идеологизированность. Дескать, пока был приоритет идеологии, люди бросали свои личные интересы и выбирали интересы государственные. (Ну, и отсюда же проистекают постоянные призывы наших современников к «созданию идеологии», и постоянные же попытки это сделать. Разумеется, попытки бесплодные.) На самом же деле все обстояло ровным образом наоборот – это не государство навязывало советскому человеку длинные стратегии. Это он сам выбирал их – и, в какой-то мере, навязывал государству. Причем, что интересно, ни о каком принесении в жертву личных интересов речи не шло – напротив, именно в рамках длинных стратегий последние могли быть удовлетворены наилучшим образом. (Достаточно вспомнить о той же «жилищной проблеме», которая разрешалась через создание системы индустриального домостроения. Или о «транспортной проблеме», что решалась через развитую систему общественного транспорта&nbsp; - на порядки более эффективную, нежели индивидуальные автомобили.)

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Таким образом, не аскетическое принесение человека в жертву неким «высшим интересам», а использование наиболее совершенных способов переустройства мира характеризовало советское общество. Проблема была только в том, что чем дальше, тем меньшим становилось понимание данного факта. То, что для коммунистов 1920 годов, и шедших вслед за ними масс казалось очевидным, для советских людей 1960 годов оказывалось уже скрытым в густом «тумане». Причина очевидна: дело в том, что в условиях Суперкризиса разделение стратегий на эффективные и неэффективные можно наблюдать «невооруженным глазом». Как говорилось уже не раз, именно «короткостратегическая» политика Белых и привела последних к бесславному концу. Впрочем, то же самое можно было видеть и у многих Красных – которые за высокими словами в реальности скрывали свои частные интересы. (Скажем, желание славы или власти.) Конец был немного предсказуем – в самом лучшем случае, им удавалось обойтись просто «падением с пьедестала», возможность оказаться на вторых ролях. В худшем же … Ну, что там говорить, с предателями – а «короткостратегичность» воспринималась тогда именно, как предательство – разговор был короткий.

Однако чем мощнее становилась «советская система», чем меньше становилась «цена ошибки», тем больше преимуществ получали те, кто привык жить «сегодняшним днем». О данном эффекте так же уже не раз говорилось: пока тот, кто планирует действия на годы и десятилетия собирает свои силы, «в ближнем бою» всегда будет уступать тому, кто сосредоточился на «текущем моменте». (С учетом того, что большая часть производственного механизма требует именно «длинных стратегий».) И значит, чем дальше существует «стабильность» – тем больше будет вероятность того, что именно «второй тип» окажется на коне. Это, в общем-то, основная беда любого общества – поскольку в любом варианте превращение элиты в собрание любителей «пожить за общий счет» есть трагедия, ведущая к гибели. Но для советской системы, которая – как сказано выше – имела жизненную необходимость в длинных стратегиях подобная особенность, оказалась особенно фатальной. Да, согласно диалектической природе мира, самая сильная сторона всегда несет самую большую опасность.

И если эта опасность не будет устранена посредством вышеупомянутого «геликоидального вреза», то она станет способна в будущем убить общество. Что и случилось в реальности – по мере роста стабильности и накопления общественного богатства сторонники длинных стратегий были не то, чтобы отброшены, но «мягко отодвинуты» теми, кто имел более оптимальные для существующей ситуации способы организации своей деятельности. Именно это явление обычно и трактуется, как «переворот», и связывается с неким заговором советской элиты против… ну, если честно, то получается, что против самой себя. Поэтому это никакой не заговор – а совершенно иное, крайне закономерное и абсолютно логичное явление, причем проистекающее в течение достаточно длительного времени. В первой половине 1950 годов «короткие стратегии» победили в высших сферах власти – а точнее, одержали полную победу, поскольку свое движение в данную сферу «короткостратегники» начали еще лет на двадцать раньше. Однако в «массовом руководстве» этот процесс стал актуальным лет через десять – пятнадцать. И лишь к первой половине 1970 годов можно стало говорить полном переходе советского общества к «нормальному состоянию» - то есть, к катастрофе.

Кстати, интересно, что Глушкову со своей ОГАС «не хватило» буквально 5 лет – если бы проект был принят чуть раньше, то вероятность реализации его выросла бы в разы. Правда, раньше он не мог быть реализован по техническим причинам – но если предположить ЧУТЬ иное развитие техники, где развитие ЭВМ началось бы ЧУТЬ раньше, ну, или деградация элиты шла бы ЧУТЬ медленнее, ну, или если бы сам Глушков и его сторонники были ЧУТЬ настойчивее, то был бы «Советский Интернет» реальностью—вместе с совершенно иной системой управления страной… Но История, как известно, не терпит сослагательного наклонения, и нет смысла винить людей в том, что они не руководствовались в своих действиях теми последствиями, которые предсказать было очень и очень сложно. (Правда, при этом стоит понимать, что если бы это произошло, то будущее было бы совершенно иным – и иным в однозначно лучшем смысле.)

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Но так мы имеем то, что имеем: победа «коротких стратегий» на всех этажах управленческой пирамиды привела к тому, что тот «главный путь», который выступал «геликоидальным врезом» в рамках «Советского проекта», стал невозможен. А вместе с ним невозможным стал и основной механизм, поддерживающий существованием этой «невозможной» с классической точки зрения державы. СССР больше не мог функционировать, компенсируя одну проблему решением, создающим другую – так как в этом случае была огромная вероятность «раскачать» систему полностью. Что, по сути, и произошло в последние годы его существования…

А значит, необходимо было «вернуться» к классическому механизму управления, основанному на поддержание «статической стабильности». Да, в этом случае реализация крупных проектов становилось бы невозможным – но зато можно было достаточно долго существовать, не опасаясь распада. Как легко догадаться, именно подобным обществом и является современная РФ, потрясающе стабильная по сравнению со СССР. И столь же потрясающе неэффективная, неспособная даже на сотую долю того, что было возможным еще недавно. Но что поделаешь – тут или стабильность, или динамичность. (И значит, наивные концепции сторонников «русского возрождения» о том, что можно будет увидеть достижение нынешней РФ советских темпов развития, можно сразу отбрасывать, как бредовые. Но так же, как откровенный бред, следует отбрасывать разного рода идеи «Перестройки-2» и прочих моделей быстрого развала страны. Нет, так просто современную РФ не уничтожишь… Да что там РФ – можно на «небратьев» посмотреть: вот у кого катастрофа, так катастрофа! А ничего, до сих пор существуют и распадаться не собираются.)

Правда, это не значит, что подобные социальные структуры не знают поражений. Знают, конечно – и более того, это поражение для них является гарантированным. В том смысле, что никакие действия руководства не способны его предотвратить. Вот только скорость движения к данному поражению на порядок ниже, чем в «советском случае», и практически не определяется современниками: скажем, в той же Российской Империи стало понятно, что дело идет к развалу, только в высшей стадии Суперкризиса. Так что момент, когда «Рашке наступит кирдык», будет известен лишь тогда, когда этот «кирдык» проявится в полной мере. (В отличие от СССР, где ощущение катастрофы появилось сразу же после начала перехода к ней.) Впрочем, все это, понятно, совершенно иная тема. Что же касается того, ради чего и был начат данный разговор – а именно, гибели СССР – то, завершая его, стоит еще раз отметить, что данная проблема связана исключительно с особенностями советского общества. И имеет отношение исключительно к данной стране – так же, как фантастически быстрое развитие СССР было связано исключительно с советскими особенностями. Впрочем, это сейчас вроде как становится понятным.

Гораздо менее понятно то, что эта самая «советская аномальщина», в конечном итоге дает на порядки больше возможностей, нежели «норма». Которая, на самом деле, и является ни чем иным, как опасным отклонением от истинной человеческой сущности…
</lj-cut>
<lj-like />
<A href="http://www.livejournal.com/friends/add.bml?user=anlazz"><IMG title="" src="http://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/111137/111137_original.png" align=left></A>
anlazz: (Default)
Продолжу разговор о причинах гибели СССР. И, прежде всего, отмечу, что для того, чтобы лучше понять данный процесс, необходимо – в полном соответствии с диалектической природой общества – заглянуть в противоположный период. В тот момент, когда и сформировался «советский путь» социального развития. Тот, который вначале дал впечатляющие результаты, а потом – привел к катастрофе. Поэтому вернемся практически в самое начало. В тот момент июля 1917 года, когда меньшевик Церетели, обращаясь в зал на первом Всероссийском съезде советов, пафосно произнес: « <EM>…в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место..</EM>.» И получил ответ, сами знаете, от кого: «<EM>Есть такая партия</EM>!»

Данное высказывание впоследствии настолько затаскалось пропагандистами, что стало вызывать, исключительно юмористические ассоциации. Ну, в самом деле, вопрос Церетели и ответ на него Ленина выглядели очень странно: кто же отказывается от власти? Поэтому получалось, что Ленин вышеупомянутым высказыванием показал только то, что большевики с самого начала отличались излишним властолюбием. Правда, при этом оставалось непонятным: почему это меньшевистские министры так легко разбрасывались подобными заявлениями? Почему это они изображали себя некими «мучениками у власти»: дескать, мы продолжаем править, поскольку других желающих делать это нет. Впрочем, позднесоветский человек привык считать, что других врагов, кроме коммунистов не бывает — и особо над церетеллевскими словами не задумывался.

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Хотя, по идее, должен был — ведь если бы это случилось, то он бы понял, насколько неоднозначным являлось все происходящее тогда. Дело в том, что заявление о том, что в России критически не хватает «властолюбцев», являлось летом 1917 года вовсе не пустыми словами. Ведь в это время даже «последнему землепашцу» было понятно, что «все идет немного не так». И что только что образовавшаяся Российская Республика не только не устранила все проблемы Российской Империи — а, наоборот, привела к их бурному росту. Развал армии, катастрофический рост коррупции, проблемы с организацией питания и логистикой— этой вечной ахиллесовой пятой России – все это явственно показывало, что существующее руководство банально не управляет текущей ситуацией.

Причем от смены персоналий «наверху» ровным счетом ничего не меняется. Более того, не меняется дело и от смены партий — к лету 1917 «левые» социалисты (меньшевики и эсеры) несколько потеснили «правых февралистов». <lj-cut>(Октябристов и кадетов.) Только вот толку от этого не было — единственное, что принесло вхождение во власть «социалистам», так это испорченную репутацию. Так что Церетели был пафосен неспроста, поскольку к этому времени стало понятно, что нахождение в «оппозиции» способно принести больше «дивидентов», нежели вхождение во властные структуры распадающейся стране. И что последнее вообще может выступить концом для любой политической силы.

Правда, тогда высказывание Ленина посчитали дешевым популизмом. Дескать, кто он: мелкий по-литический деятель, желающий своей демагогией обрести популярность – но вряд ли способный принять на себя чудовищную ответственность. Однако чуть позднее История прекрасно показала, кто в реальности был прав. В том смысле, что все эти Церетели, Чхеидзе, Мартовы &amp; Ко через очень небольшое время действительно оказались выброшены за пределы политической жизни. (Даже в Белом Движении мало кто рассматривал будущее в качестве сферы деятельности данных господ.) А Владимир Ильич и партия большевиков, напротив, вошла в историю, как сила, изменившая ситуацию не только в стране — но и в мире.

И разумеется, на этом фоне возникает вопрос: как это им удалось? Что знал Ленин, и что не знали другие? Впрочем, в прошлой части ответ на него уже был дан: основное преимущество большевиков состояло в идее диалектического подхода к политической деятельности. В том смысле, что Ленин с самого начала прекрасно понимал, что за «один прыжок» новое общество не построишь…

Впрочем, это понимали и его противники — именно поэтому в 1917 году никто даже не пытался всерьез изменить социальную систему, доставшуюся от Российской Империи. Даже социалисты и социал-демократы. Последние достаточно логично считали, что вначале надо «дотащить» Россию до «нормальной» капиталистической формации, а уж затем строить социализм. Все это было разумно — но вот только возможностей для построения этой самой «нормальной» формации у страны уже не было. Россия уже была в Суперкризисе, выход из которого мог быть только один. Смерть! То есть, уничтожение и расчленение единого государства, исчезновение России, как исторического феномена. И любые действия российского руководства могли привести — и приводили — лишь к приближению указанных событий. (Ловушки –они такие.)

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Так что и от ленинской политики следовало ожидать нечто подобного. А точнее — еще более ускоренного движения в пропасть: ведь именно к этому должно было привести «ультрапопулистская» — на первый взгляд— большевистская политика. Достаточно упомянуть только два факта — два знаменитых декрета, принятых сразу после Октября: «Декрет о мире» и «Декрет о земле». Оба они привели к взрывному росту популярности большевиков в народе, но одновременно с этим так же оба они вызвали шок у «думающих людей». Причем, как раз из-за того, что последние решили проанализировать последствия , и понять, к чему данные декреты способны привести. Ведь, как уже не раз говорилось, было бы глупо считать большевистских противников идиотами, не видящими того, что реально хочет народ. Не замечающими, что массы в реальности ненавидят войну, не желают воевать и готовы пойти за любой политической силой, которая предложит им мир.

Видели, конечно. Но видели и иное — то, что немцам, по большому счету, наплевать на наши про-блемы. И что никакого соглашения, кроме как полностью на своих условиях, они не примут. Именно поэтому при заключении Брестского мира Ленину пришлось преодолевать сопротивление даже самых близких людей. Что стоит, к примеру, невнятная позиция Троцкого — который и был послан вести переговоры. (Из-за этой самой позиции молодая республика заключила договор на очень невыгодных условиях. Впрочем, тут следует сделать скидку на то, что Лев Давыдович – не профессиональный дипломат, и ожидать от него каких-то особых свершений на данном поприще было бы странно.) Однако история показала, что прав был именно Владимир Ильич, данным решением обеспечивший, во-первых, как уже было сказано, широкую поддержку широких масс. А, во-вторых, сумевший получить передышку, необходимую для создания новой армейской (и вообще, государственной) структуры вместо распавшейся имперской. Ну, и в-третьих, все потери от данного мира впоследствии удалось вернуть — что-то практически сразу, что-то позднее. Правда, ради этого пришлось поработать — но ведь если бы Россия рухнула окончательно, вообще нельзя было говорить о какой-нибудь возможности...

То же самое касается и «Декрета о земле». На самом деле идея передачи всей земли в бесплатное пользование крестьянам изначально было эсеровской, а не большевистской программой. Но даже большинство эсеров понимали, что ее принятие однозначно уничтожит наиболее продуктивные частные хозяйства. Ведь производительность крестьянского труда была крайне мала, а используемые в крестьянской массе агрономические приемы — очень примитивны. Что же касается большевиков, то они, в основном, считали, что для избегания разрушения производительных сил необходимо сохранение крупного землевладения путем превращения его в «совхозы». Но Ленин выбрал иной путь — тем самым обеспечив себе поддержку большей части населения. И одновременно — создав необходимость в будущем решать проблему с переходом к более производительному труду. Она впоследствии получила решение во время т.н. коллективизации. И пускай сейчас принято ругать данный процесс за излишнюю жесткость и даже жестокость – но все это ерунда по сравнению с тем, что пришлось бы пережить стране, если бы «Декрет о земле» не был принят, и крестьянская масса отвергла бы большевиков. (Поскольку жизнь в условиях хаоса и колониального гнета одновременно вряд ли может быть названа счастливой.)

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
То есть, на указанном примере мы видим тот способ, благодаря которому Ленину и большевикам удавалось выбираться из неразрешимых — на первый взгляд — ситуаций. А ведь таковых было множество… Сейчас трудно даже перечислить, сколько раз большевикам обещали скорую гибель. И ведь, как уже говорилось, не самые глупые люди обещали. Но в итоге проигрывали как раз они. А Владимир Ильич и руководимое им государство умудрялось выживать в самых сложных, а порой и невозможных для существования условиях. Более того — данная тенденция продолжилась и после смерти Ленина. Что показывает тот факт, что вовсе не «гениальная личность» Ильича, а найденный им и переданный «наследникам» (диалектический) метод был основанием для победы «Советского проекта». (То есть – Ленин нам важен, прежде всего, как величайший диалектик в мире. А уж потом – как «вождь» и руководитель.)

Правда, дальнейшая история показала, что в стране существуют некоторые проблемы с понимание необходимости начинать искать ответ на вновь возникающие противоречия сразу после разрешения «предыдущих. (А о том, чтобы начинать решать проблемы до того, как они возникнут, вообще не стоит вести речи — впрочем, это уже несколько иная тема.) Впрочем, было бы странным ожидать нечто иное – ведь в течение тысяч лет вся реальная политическая деятельность строилась по совершенно иной схеме. В которой единственной стратегией был ответ на существующие вызовы – а то, что будет позже, вообще не принималось во внимание. Но, все равно, даже при таком недостатке данный механизм оказывался очень и очень эффективным. До определенного момента, в который…

Впрочем, об этом будет сказано уже в следующей части.
</lj-cut>
<lj-like />
<A href="http://www.livejournal.com/friends/add.bml?user=anlazz"><IMG title="" src="http://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/111137/111137_original.png" align=left></A>
anlazz: (Default)
Вопрос о том, что же случилось с СССР – а точнее, что же привело его к своей бесславной гибели – как уже говорилось, является одним из самых интересных вопросов советской истории. И одновременно – одним из самых спорных. Впрочем, если честно – то интересным и спорным является вообще весь советский период истории. Причем в «практическом смысле» — т.е., с точки зрения возможности использования в последующие исторические моменты, более актуальными выступают времена зарождения и становления «Советского проекта», а так же период его наивысшего подъема. Так как именно оттуда придется черпать опыт людям после того, как надвигающийся Суперкризис перейдет в свою высшую стадию. Тем не менее, поскольку наше общественное сознание еще остается в рамках антисоветизма, то наиболее «важным» кажется именно «конец социализма». (Ну, и разумеется, для наиболее представленных в массмедиа и блогосфере личностей этот пункт выглядит привлекательным потому, что именно с ним они связывают свое текущее высокое положение.)

Тем не менее, мы разберем указанную проблему несколько подробнее. Правда, с иной целью, нежели у антисоветчиков, вот уже третье десятилетие старающихся доказать, что «совок сдох, потому, что был неэффективен». И, прежде всего, отметим одну важную вещь. А именно – тот факт, что с точки зрения марксистского, да и вообще, диалектической представления о мире более совершенная формация не может быть побеждена менее совершенной. Ну, разумеется, в более-менее равных условиях: понятно, что если маленькая страна противостоит всему миру, то рано или поздно, но ее «уконтропупят». Но для СССР вариант с «уконтропупевлением», как известно, не прошел – «уконтропупельщику» пришлось застрелиться в бункере Рейхсканцелярии. Да и последующие даже не попытки, а поползновения это сделать, приводили к истошным крикам: «Русские идут!», и массовому строительству отдельно взятых убежищ под роскошными виллами.

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Так что считать СССР слабым или недоразвитым обществом было бы странно. Тем не менее, он рухнул – что значит или то, что он не был более совершенной формацией, нежели капитализм. (Но как же тогда победа во Второй Мировой войне или взлет 1950-1960 годов?) Тогда может быть, указанная теория неверна – и менее развитая система все-таки может победить более развитую? Последняя идея может показаться для «советских патриотов» спасительной: действительно, она позволяет одновременно и лицо сохранить – в смысле, признать Советский Союз совершенным государством. И объяснить его гибель.<lj-cut> Дескать, пусть мы во всем побеждали Запад, но он смог— проиграв в честной борьбе— найти способ победить тайным образом. Не особенно важно, каким: была ли это победа в «идеологии», подкуп советских «элит», или же, хитроумная комбинация, заведшая «кремлевских старцев» в ловушку. Главное – то, что победа досталась тому, кто был на голову ниже. (Как очень удачно сформулировал эту концепцию Сергей Кара-Мурза, сравнив «западничество» с вирусом, убившем сильный и здоровый организм.)

Тем не менее, сделанное кажущееся несущественным допущение на самом деле является очень опасным. В том смысле, что они полностью лишают историю всякого смысла, превращая ее в чистую игру неких «всемогущих сил». Ну, тех, что устраивают революции, создают и разрушают государства – словом, делают все, что захотят по личной инициативе. Это представление называется «волюнтаризм», и является очень распространенным в настоящее время. Тем не менее, реальность волюнтаристических представлений давно уже находится под вопросом – а уж в рамках диалектической картины мира и подавно. Впррочем, это требует особого разговора, поэтому тут рассматриваться не будет. И единственное, что можно тут отметить – так это на то, что ни один заговор или работа спецслужб не смогли помещать СССР развиваться до определенного времени. (А то, что такая работа велась – совершенно очевидно.)Ну, и конечно, отказываться от прекрасно работающего диалектического метода в пользу волюнтаризма, обладающего нулевой предсказательной силой – прекрасно объясняя то, что было, но не имея возможности указать на то, что будет – было бы крайней глупостью. В таком случае можно и до божеств и демонов дойти. (Что, кстати, сейчас и происходит. В том смысле, что идет рост популярности идей «великих древних», разнообразных «рептилоидов» и т.д. Причем, чем дальше, тем меньше во всем этом стеба – и больше серьезности.)

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Таким образом, если пытаться оставаться в рамках диалектики, то придется отказаться от концепции «вируса, убившего великана». Но тогда придется признать или то, что в СССР не было социализма. Или… Впрочем, про вышеуказанное «или» будет сказано чуть ниже. Пока же стоит отметить, что именно поэтому очень многие из считающих себя «левыми» и «марксистами» неизбежно приходят к идее отрицания социалистической сущности СССР. Дескать, не социализм это был, а некий вариант госкапитализма. Причем, не сказать, чтобы особо совершенный. Таковое представление характерно для тех, кто именует себя «троцкистами» (в кавычках потому, что к реальным идеям Троцкого они имеют малое отношение). Последние считают, что социализм – или его зачатки – были уничтожены Сталиным в процессе создания своей диктатуры. А значит, падение СССР есть если не безусловно положительное явление, то, по крайней мере, нейтральное: это всего лишь гибель одной из империалистических сторон. (Ну, а то, что с этим падением мир начал все ускоряющееся движение к архаизации – начиная с сокращения социальной сферы и заканчивая ростом религиозности – эти самые «троцкисты» предпочитают не замечать.)

Впрочем, и некоторые сталинисты так же придерживаются подобного мнения. Разумеется, не в том, что касается Сталина и его диктатуры – по этому вопросу, понятно, у сталинистов никаких сомнений не возникает. (В том смысле, что никакой «диктатуры Сталина» они не видят.) «Конец социализма» сталинисты видят в послесталинском времени – однако в остальном они, парадоксальным образом, практически соглашаются с троцкистами. В любом случае, трагическая судьба СССР для них – это событие, относящееся к проблемам капиталистического мира. (О том, что и первые, и вторые в данном случае предпочитают не замечать тот факт, что в их картине мира поражение социализма или все равно происходит, или социализма вообще не было, можно даже не упоминать.) И наконец, стоит упомянуть об еще одной попытке «и рыбку съесть и косточкой не подавиться». А именно – об использовании определенной неопределенности (!) марксизма в плане того, что же считать «социализмом». Эта уловка связана с тем, что социализм полагается первой стадией коммунизм, а то, что было построено в СССР объявляется всего лишь переходным периодом к нему. И хотя понятно, что это всего лишь схоластика: из любого, достаточно большого корпуса текстов, как известно, можно вывести все, что угодно - но в данном случае она кажется удачной.

Правда, поражающей эффективности раннего СССР и СССР периода своего расцвета данная концепция не объясняет. (Ну да, был госкап – но почему же «советский госкап» смог победить «германский госкап», который так же был госкапом?) Так что, конечно, можно считать Советский Союз «переходным периодом» - никто этому не мешает – но тогда придется объяснять причины взлета и гибели данного «переходного периода». Ну, разве что, «марксистскую честь» удастся сохранить. Но нам-то нужна не эта самая «честь» (и звание «твердого марксиста»), а, как уже указано, практическое применение теории. То есть –возможность использовать ее в плане будущего строительства общества. И вот тут вопрос о том, что же выступило фатальным в советской истории, приобретает очевидный смысл – не важно, идет ли речь о социализме, или о «переходном периоде».

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Тем не менее, решение тут существует – и причем, более чем очевидное. Как там было сказано выше: «Или в СССР не было социализма, или…». Или же социализм был, однако он потерпел поражение от более совершенной формации. От… социализма. От самого себя! Подобное высказывание кажется странным, однако это справедливо только для того, что именуется «классической логикой». Мы же – как уже не раз было сказано – для описания развития социальных систем пользуемся логикой диалектической. А в ней подобная ссылка на самого себя есть нормальное явление. (Рекурсия, мать ее!) Причем, не только по отношению к обществу – например, в той же биологии «ссылка на самого себя», и даже гибель от самого себя есть явление более, чем распространенное. Начиная с отдельных организмов - «Это автоиммунное!» - и заканчивая популяциями. Причем, очень часто, данное свойство проявляется как раз у самых развитых и совершенных систем…

Именно поэтому наиболее совершенные проявления бытия – не важно, биологические организмы, общественные системы или отдельные люди – как правило, (само)уничтожаются. Великий советский мыслитель и фантаст Иван Антонович Ефремов называл данное явление «стрелой Аримана», и отмечал, что именно с ней связывается превращение эволюции –и биологической и социальной – в долгий и мучительный процесс. Он же отмечал, что существует выход за пределы этой «Стрелы», состоящий в том, чтобы разумным образом отмечать все «высокое» и не давать возможности его уничтожить. То есть – в переходе от «автоматической», «естественной», к сознательной эволюции. Иначе потребуется множество пресловутых «бросков костей», прежде чем какой-то из них завершиться – совершенно случайно – «негибелью» совершенных. И только после этого – следующим «витком» развития.

Так вот, основное свойство СССР состояло именно в том, что он – до определенного времени – как раз и развивался в условиях «искусственного развития». Когда ошибки и проблемы, создаваемые на одном этапе развития страны могли компенсироваться на последующем – без неизбежного уничтожения системы. Это было и основным преимуществом «Советской системы», и ее главной уязвимостью. Поскольку достаточно было только оставить ситуацию без изменений – и все, конец! Не нужны были никакие особые действия по «убийству» страны, надо было только ничего не трогать. Причем, чем дальше шло движение по «советскому пути», чем сильнее совершенствовалось общество – тем опаснее становилась та самая «остановка». И одновременно с этим тем менее опасной она казалась. Это – как можно догадаться – есть следствие диалектического характера мира. Так что случившаяся катастрофа может только ужасать – удивляться ей было бы верхом непонимания…

Впрочем, о том, как же это проявилось в случае с СССР надо говорить отдельно…
</lj-cut>
<lj-like />
<A href="http://www.livejournal.com/friends/add.bml?user=anlazz"><IMG title="" src="http://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/111137/111137_original.png" align=left></A>
anlazz: (Default)
<IMG title="" style="HEIGHT: 351px; WIDTH: 492px" src="https://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/138871/138871_original.jpg" width=900 align=left height=675>В прошлом посте, посвященном Сергею Переслегину и его концепциям, я немного коснулся вопроса о том, можно ли считать гибель СССР следствием его поражения в Холодной войне. Подобная тема на самом деле <A href="http://anlazz.livejournal.com/33722.html">поднималась</A>&nbsp;в этом блоге года четыре назад – а на иных ресурсах и гораздо раньше. Но, тем не менее, стоит обратиться к нему еще раз – поскольку, как уже было сказано, это представление остается популярным и сегодня. Понять, откуда взялась подобная идея, в общем-то, несложно. Во-первых, она напрямую вытекала из попытки логически осмыслить произошедшее, выйдя за пределы привычных либеральных мантр. (О «неэффективности совка») В самом деле, ведь известно, что между СССР и США до самого конца шла «Холодная война», и так же известно то, что это действо закончилось распадом Советского Союза. Поэтому логически неопровержимым кажется то, что последний процесс является следствием именно первого.

А, во-вторых, это избежать прямого обвинения «советской модели» в нежизнеспособности, уже к середине 1990 годов окончательно дискредитировавшего себя. В самом деле, тогда пресловутый «низкий экономический рост» СССР второй половины 1980 годов в 2-3% - который и ставили в вину «совку» - выглядел недостижимой вершиной по сравнению с окружающей реальностью, где этот показатель стабильно находился в отрицательной области. (О подъеме стало возможным говорить лишь в конце десятилетия – да и то на фоне катастрофического падения 1998 года.) Да и в политическом плане раздираемые межклановыми войнами постсоветские страны выглядели намного хуже, нежели СССР. Но, тем не менее, они существовали – а Советского Союза не было.

И, наконец, концепция «военного поражения» позволяла хоть как-то поднять самооценку патриотов, на тот момент находившуюся ниже плинтуса. В самом деле: проиграть величайшей державе мира – а США даже для российских патриотов того времени была именно величайшей державой мира – не так обидно, нежели тем силам, которые реально выступали бенефициарами 1990 годов. То есть, мелким и крупным жуликам, «переродившимся» номенклатурщиками, а порой – и обычным ворам. В общем, однозначной швали, худшей из худших, которая даже не пыталась маскироваться под «приличных людей». Именно поэтому каждый уважающий себя патриот в то время просто обязан был считать, что за спинами этих «деятелей» находятся «реальные хозяева». Хитрые, расчетливые, умные, умелые – да еще и имеющие интересы, отличные от типичных «новорусских» желаний. (Типа: покрасивше одеться и повкуснее пожрать.)

Именно поэтому идея «поражения» широко распространилась среди тех, кто хоть как-то считал себя патриотом. А уж для тех, кто питал хоть какие-то добрые чувства к ушедшей стране, она стала нормой. Похожее положение сохраняется и теперь – хотя факторы, столь значимые в 1990 годы, несколько ослабли. (Скажем, США чем дальше, тем меньше выглядит «супердержавой». А уж сравнение интеллектуальных особенностей «наших» и «их» элитариев давно уже не показывает преимущество первых.) Тем не менее, в связи с высокой инерционность общественного сознания, указанное представление все еще остается господствующим. Более того, в связи с очевидной самодискредитацией «либерального дискурса» (и соответствующим падением популярности либеральных идей о «гнилом совке»), данная концепция становится чуть ли не единственным логичным объяснением случившегося.<lj-cut>
<DIV style="TEXT-ALIGN: center">
* * *</DIV>
Тем не менее, мифологичность ее довольно очевидна. А значит, она не подходит для понимания реальных причин гибели СССР. Впрочем, о последних надо говорить отдельно – поскольку это тема не просто большая, а огромная. Тут же можно сказать только о том, что страна распадалась благодаря тому, что можно назвать не «экономическим кризисом», не «политическим кризисом», и даже не просто «системным кризисом» - а «Суперкризисом», охватившем все области деятельности человека. Причем, Суперкризисом, связанным именно с особенностями существовавшего общества. Но к Холодной войне все это имеет весьма отдаленное отношение.

Для того, чтобы понять это, достаточно вспомнить – что же такое представляла собой эта самая война, поскольку указанный конфликт между СССР и США часто считают событием, не имеющем аналогов в истории. Но на самом деле уникальным тут является только один момент, о котором будет сказано в самом конце. Само же данное противостояние, по сути, представляло собой достаточно распространенное в истории Нового времени явление. А именно – период напряженного экономического, политического и научно-технического соперничества между государствами, не переходящего при этом в прямые военные действия. Такое бывало – поскольку военное дело в последние столетия существования нашей цивилизации развилось настолько, что «чистая» война превратилась в сложное и дорогостоящее мероприятие. В подобных условиях прежняя легкость, с которой войска вводились в дело в ответ на любой конфликт, стала невозможной – таковое осталось, наверное, только в колониях.

В «серьезных» же столкновениям между ведущими державами обыкновенно предшествовал некий период, в течение которого собирались силы для будущих битв.
Впрочем, чем дальше – тем больше становилось сторонников идеи о том, что к последним лучше вообще не переходить. Поскольку война – дело настолько дорогое и неприятное, что ее следует избегать. Это абсурдное, с т.з. подавляющей части человеческой истории, мнение получило название «миротворчество», и к концу XIX века стало весьма популярным. Настолько, что, к примеру, вышедшая в 1910 книга Нормана Энжелла «Великая Иллюзия», посвященная объяснению того, почему не должно быть войн, мгновенно стала бестселлером. Что, в общем-то, не помешало через четыре года начаться самой большой и разрушительной бойне из всех, произошедших до этого времени. Поскольку никакая «добрая», а равно, и «недобрая» воля оказалась не способна предотвратить событие, вытекающее из самых глубинных основ существования мира.

Тем не менее, именно «миротворческая» направленность общественного сознания в предвоенное время, во многом, и определило то, что может быть названо «гонкой вооружений». Эту самую «гонку», если кто помнит, так любили недобро поминать позднесоветские агитаторы – как одну из главных бед, несомых Соединенным Штатами миру. Тем не менее, зародилось это понятие задолго до этого. К примеру, перед Первой и Второй Мировыми войнами так же происходило колоссальное наращивание оборонного потенциала, с очень сильными финансовыми вливаниями в военно-промышленный комплекс. К примеру, один только «морской бюджет» Великобритании в течение первого десятилетия XX века вырос более, чем вдвое – с 26 до 50 млн. ф.ст., при том, что только один корабль класса «дредноут» обходился более, чем в 2 млн. ф.ст. («Сверхдредноут» - еще дороже, а ведь они строились, как на конвейере – и тот же «Дредноут», построенный в 1905 году, к 1915 уже представлял малобоеспособную боевую единицу. Вспомните, сколько лет сейчас служат боевые корабли и когда они были построены – для понимания того, насколько жесткой была та «гонка».) Если прибавить сюда практически такой же рост расходов на «сухопутную армию», то не стоит удивляться тому, что к началу Первой Мировой войны политическую и экономическую жизнь ведущих держав непрерывно сотрясали «бюджетные кризисы», связанные с необходимостью выкладывания еще денег на нужды ВПК и армии. Что поделаешь – борьба за мировое господство есть вещь не дешевая…

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Поэтому для некоторых стран «Второго эшелона» она оказывалась критичной. Скажем, Российская Империя еще в конце XIX века выглядела державой мирового уровня, определяющей европейскую политику. Даже после Крымской войны, где две самые развитые державы – Британия и Франция – вели с ней войну, она могла сдерживать их довольно долго. Но уже в начале нового столетия маленькая Япония «сделала» Россию практически в одиночку. Показав, насколько важно стало иметь не просто армию и флот - «двух единственных союзников» по словам Александра III – а промышленность, способную этих самых «союзников» поддерживать в надлежащем состоянии. Это окончательно убедило весь мир в том, что никакая «воинская доблесть» и «столетние традиции» не дают преимущества перед наличием экономической мощи. (Правда, про то, что эта самая мощь сама по себе требует войны, тогда не догадывались.) И, в принципе, последующее развитие событий прекрасно доказало данный тезис.

Это видно и в падении Великобритании после Первой Мировой войны, превратившейся из мирового гегемона в государство, тщетно пытающееся сохранить свои зависимые владения. И в печальной судьбе Российской Империи. Да и вообще—в судьбе всех погибших в данной войне Империй, еще десять лет назад считавшихся столпами мировой политики. И, напротив, в возвышении Соединенных Штатов, имевших более, чем скромные военные успехи и очень среднюю армию (что, кстати верно до сих пор – если судить не по финансированию, а по реальным победам), но обладающие самой развитой экономикой, способной легко выигрывать любую «войну на истощение». Именно поэтому неудивительно, что концепция «Холодной войны» была практически автоматически применена Штатами к своему очередному противнику – СССР. Это было более, чем естественно – считать, что разоренная Второй Мировой страна, со слаборазвитой экономикой и неэффективной экономической моделью вряд ли может противостоять новому Мировому гегемону. И это, понятное дело, было намного разумнее прямого боевого столкновения – ведь, как показывали недавние события, в военном плане Советский Союз оказался гораздо более серьезен, нежели ожидалось. (Приснопамятный Адольф Алоизыч, поверивший в «колосса на глиняных ногах», закончил свои дни очень и очень печально.)

Поэтому вступать в «горячую войну» с Красной Армией, даже имея за собой пресловутое НАТО, США так и не решились. Однако идею задушить своего противника путем навязывания ему той самой «гонки вооружений» американские политики посчитали абсолютно надежной. Именно поэтому они до самого последнего времени рисовали картины оккупации СССР путем ввода войск в разрушенную внутренними противоречиями страну – без серьезных боевых столкновений. Тем не менее, реальность оказывалась несколько иной. Во-первых, очень быстро – намного быстрее, нежели предполагали разного рода эксперты – была разработано советское ядерное оружие. Это напрягло, и очень сильно. Однако еще больший удар ждал американскую элиту впереди. А именно – в октябре 1957 года был запущен первый в мире искусственный спутник Земли, и тем самым, продемонстрировано, что Советский Союз может доставить нужный ему груз в любую точку нашей планеты. (О том, какой это может быть груз, можно легко догадаться.)

Тем самым была обесценена огромная программа развития стратегической авиации и океанского флота, должные выступать надежным заслоном против «советского вторжения». СССР парадоксальным образом решил сложнейшую задачу, «прямой путь» в которой – то есть, создание аналогичной авиационной и морской ударной силы – должен был гарантированно обрушить советскую экономику. С этого времени стало понятно, что указанная «гонка на выживание» не является больше той однозначно выгодной стратегией, как это думалось с самого начала. И хотя США еще пытались двигаться по данному пути – навязывая вначале увеличение числа «зарядов» и «носителей», а затем – развивая систему ПРО, но уже было понятно, что ожидаемого эффекта это не дает. Загадочным образом русские умудрялись на каждый сверхзатратный проект американцев предложить свою, намного более дешевую и эффективную альтернативу. Это положение сохранялось до последнего – до пресловутой программы «Звездных войн» (SDI — Strategic Defense Initiative), в рамках которое «Советы» дошли до реальных космических аппаратов, а Соединенные Штаты так и остались на уровне отдельных проектов. При этом затратив на порядок большее количество средств.

<DIV style="TEXT-ALIGN: center">* * *</DIV>
Впрочем, СОИ, как таковое, выступало скорее «куском», брошенном американскому ВПК, нежели программой, реально планируемой к применению. (В смысле вступления в боевое столкновение с советскими ракетами.) Поэтому уже с 1970 годов американское руководство начало сворачивать указанную гонку, согласившись на советский план сокращения вооружений. В 1972 году был подписан договор об ограничении системы ПРО – как признание того, что идея отгородиться от «русских ракет» нерушимой стеной накрылась медным тазом. В том же году был подписан договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1). В 1979 – ОСВ-2. Началось то, что принято именовать «политикой разрядки» - в том смысле, что американские политики поняли бессмысленность идеи «изматывания СССР» в рамках Холодной войны и начали искать иные пути борьбы. В частности, это привело к восстановлению контактов с Китаем и практическим включением последнего в мировую капиталистическую систему. То есть – к началу того, что сейчас является головной болью для американской элиты.

Как говориться, История очень любит иронию – в том смысле, что «главный враг», в подавляющем числе случаев, выращивается собственноручно. Впрочем, это уже совсем иная тема. Тут же, завершая вышесказанное, можно сказать, что считать советскую экономику «надорвавшейся» на военной гонке было бы нелепо – хотя бы потому, что этот самый «надрыв» произошел не в 1950-1960 годы—как это планировалось американцами, и когда относительные затраты СССР на военные программы действительно были велики— а гораздо позже. Когда та же «гонка вооружений» оказалась существенно сокращена, а производство товаров народного потребления, напротив, возрастало опережающими темпами. (Впрочем, именно этот опережающий рост, в конечном итоге, и оказался критическим… Но об этом надо говорить отдельно.) А на все попытки втянуть себя в изматывающие оборонные программы – начиная с развития стратегической авиации и флота, и заканчивая СОИ – СССР до самого конца мог находить т.н. «ассиметричные ответы». Так что вовсе не давление Запад привело его к гибели…

И разговор на эту тему стоит завершить, указав –наконец-то – на ту особенность, которая, как сказано выше, отличает «советскую» «гонку вооружений» от всех остальных. Разумеется, это тот факт, что указанная «гонка» до самого конца так и не перешла в реальную войну – как это обыкновенно случается в истории. А напротив, ее удалось достаточно мягко завершить – переведя в череду следующих друг за другом «договоров о сокращении», причем, в наиболее выгодной для СССР форме. (В том смысле, что сворачивались наиболее «затратные» программы, типа ПРО.) И хотя реально наша страна практически не смогла воспользоваться указанным преимуществом – из-за назревающего Суперкризиса – но в рамкам попытки понять произошедшее это очень важно…
В конце концов, если человек умирает от болезни, то очень важно понять: от какой? Несмотря на то, что он-то, в любом, случае уже умер. Поскольку это поможет в будущем лечении. И наоборот – если придерживаться неверного диагноза, мотивируя это тем, что, мол, покойнику все равно – то есть огромная вероятность в следующий раз получить такой же результат. Для Истории это так же справедливо.

И, в общем, как говориться, sapienti sat…
</lj-cut>
<lj-like />
<A href="http://www.livejournal.com/friends/add.bml?user=anlazz"><IMG title="" src="http://ic.pics.livejournal.com/anlazz/62128340/111137/111137_original.png" align=left></A>
anlazz: (Default)
Недавно товарищ Мансурян  упомянул про один забавный факт. А именно – про то, что молодой Егор Гайдар решил стать экономистом, прочитав «Обитаемый остров» братьев Стругацких. Вот как данный деятель сам об этом пишет:
«…Вот я, собственно, решил заниматься экономикой, — говорил Егор Гайдар в эфире «Эха Москвы» в августе 2005 года, — Вы будете смеяться, — после того, как прочитал в финале «Обитаемого острова» диалог между Странником и Максимом, где он говорит ему: да ты, вообще понимаешь, что в стране инфляция? Ты, — говорит, — вообще знаешь, что такое инфляция? После этого я твёрдо решил разобраться…»
Было это – по словам самого Гайдара – в 1971 году, в возрасте 15 лет. Впрочем, о том, насколько правдива данная история, можно говорить отдельно – как известно, сам указанный политик особой честностью не страдал. И вполне возможно, что поступление на экономический факультет МГУ определялось иными, более «приземленными» критериями – обычными для молодого мажора. Но, в любом случае,  главного это не меняет. А главное тут состоит в том, что будущий премьер-министр (пусть и ИО) и основной исполнитель политики «шоковой терапии», а тогда еще обычный советский школьник — хотя и «из хорошей семьи» — по какой-либо причине решил, что ему следует изучать явление, с окружающей жизнью не имеющее абсолютно никакой связи.

Разумеется, экономисты в СССР были – но занимались они совершенно иными вещами. Да и вообще, наверное, единственное, с чем ассоциировалась инфляция  в конце 1960 годов – так это с периодом Гражданской войны. Именно тогда указанное слово имело «тот самый» зловещий смысл – деньги обесценивались чуть ли не быстрее, нежели их успевали выпускать. (Впоследствии то же самое устроит нам сам Гайдар.)Read more... )

anlazz: (Default)
Позволю себе сделать небольшое отступление от описания общества будущего – для того, чтобы показать, почему большая часть прогнозов футурологов не имеет с реальностью ничего общего. А так же для того, чтобы показать, как даже небольшое отклонение от принятых норм позволяет решить очень серьезные проблемы. (Последнее крайне важно для понимания того, что общество будущего будет, во многом, отрицанием современности – хотя, понятное дело, не во всем.)

А начну разговор с достаточно отвлеченного факта. Как известно, популярный американский писатель-фантаст Роберт Энсон Хайнлайн в 1959 году посетил СССР, о чем впоследствии написал свои путевые заметки. Разумеется, понятно, что очень и очень правый Хайнлайн ни каким образом не являлся «другом СССР», так что ожидать от него восхваление советского режима было бы смешно. Однако при этом не стоит забывать, что данный автор обладал достаточно высоким уровнем эрудированности и наблюдательности – так что можно подумать, что конкретные, не связанные с идеологией, факты он будет приводить верно. Однако, читая об описании Хайнлайном своей поездки, можно, например, увидеть следующее:

«В один прекрасный день мы [Хайнлайн с супругой] уселись в парке на скамейке спиной к Кремлю и лицом к Москве-реке. Поблизости никого не было, так что место отлично подходило для разговора - направленный микрофон, если бы нас подслушивали, пришлось бы расположить на другом берегу реки, пока мы сидели спиной к Кремлю.
- Сколько людей в этом городе, если заглянуть в путеводитель? - спросил я.
- Более пяти миллионов.
- Гм-м! Взгляни на эту реку. Видишь, какое на ней движение? (Одинокая шаланда...) Помнишь Рейн? (Три года назад мы плавали на пароходике по Рейну. Движение было настолько плотным, что на реке пришлось установить светофоры, совсем как на Панамском канале.) Джинни, здесь и близко не может быть пять миллионов человек. Скорее всего Копенгаген, не больше, Питтсбург. Нью-Орлеан. Возможно, Сан-Франциско. (Это города, которые я хорошо знаю, я исходил их пешком и объездил на разном транспорте. В 1960 году в каждом из них жило в пределах 600-800 тысяч человек.) И все же нам пытаются сказать, что этот город больше Филадельфии, больше Лос-Анджелеса, больше Чикаго. Чушь…»
В общем, «нас обманывают, в Москве живет меньше 600 тысяч человек». Бред свихнувшегося антисоветчика? Но другие, даже весьма нелестно настроенные к СССР авторы, никогда не писали подобного. Правда, в отличие от Хайнлайна, другие авторы не пытались вычислить количество жителей, исходя из имеющегося трафика. (Все же, учеба в одном из лучших военных академий в США и служба во флоте что-то значит.) Поскольку, если бы они попытались это сделать – то получили примерно подобный результат. Собственно, повторить указанный опыт можно и сейчас – благо, фото и видеоинформации по 1950 годам в сети хватает. И по советским городам, и по американским (европейским, да и вообще, западным). И указанное отличие в городском трафике действительно довольно заметно.

Но одновременно с этим мы так же можем сказать, что в Москве 1959 года никак не могло проживать 500 тысяч человек. Этого даже ЦРУ никогда не утверждало! (Поскольку «настоящие» шпионы использовали, кроме анализа трафика, и другие источники информации.) Поэтому указанное мнение Хайнлайна мы сейчас можем приводить исключительно в качестве примера ошибки аналитического метода. Именно метода – не а не конкретного аналитика, поскольку в данном случае американский писатель поступил исключительно логично. Просто он не учел одного фактора, далеко выходящего за пределы аналитики, как таковой: фундаментальной разности в организации советской и несоветской производственной системы. Да и непроизводственной тоже…Read more... )
anlazz: (Default)
Возвращаясь к теме социализма и его «развертывания» в полноценную коммунистическую формацию, следует упомянуть одну важную особенность данного процесса. А именно – то, что с точки зрения марксизма для любой формации должно соблюдаться диалектическое единство производственных отношений и производительных сил. Иначе говоря, то, как организовано взаимоотношение людей в плане производственного взаимодействия должно соответствовать применяемому в нем оборудованию и технологическим приемам. (И наоборот.) Собственно, это самое соответствие есть очень важная вещь в марксистской картине мира. Впрочем, не только – в последнее время понимание того, что технические и «гуманитарные» (то есть социальные) технологии должны соответствовать друг другу, постепенно возникает у многих людей, занимающихся проблемой развития человечества. К примеру, достаточно известна т.н. «проблема технико-гуманитарного баланса» А.П. Назаретяна. Обращаются к данной проблеме и западные мыслители. (Но рассматривать все это надо, разумеется, отдельно.)

Тут же стоит, прежде всего, отметить тот факт, что именно указанное соответствие в рамках марксисткой модели выступает главным критерием для выделения указанных формаций. В частности, рабовладельческую формацию обыкновенно соотносят с т.н. «мотыжным земледелием», феодальную – с «плужным», капиталистическую – с «машинным производством». Стоит отметить, что, разумеется, указанные производственные силы связываются не только с одной-единственной технологией – скажем, феодализм с конным плугом. Напротив, речь идет о целом комплексе самого разного рода устройств и методов (вроде трехпольной земледельческой системы при том же феодализме), определяющих наиболее эффективные способы получения прибавочного продукта при текущем общественном устройстве. Последнее надо подчеркнуть особо – поскольку понятно, что в рамках достаточно сложных обществ всегда существует огромное множество разнообразных «технологических комплексов» - начиная с самых архаичных. К примеру, «коммерческое значение» охоты еще в начале XX столетия было довольно велико даже в Соединенных Штатах, а собирательство ягод и грибов до сих пор (!) выступает чуть ли не основным видом деятельности в ряде депрессивных российских регионов.

Однако это не делает собирательство или охоту явлениями, определяющими облик США или РФ.Read more... )
anlazz: (Default)
Яна Завацкая – Синяя Ворона написала пост , посвященный отличию капитализма от социализма. В нем она указала, что социализм отличается от капитализма тем, что в нем отсутствуют крупные собственники капитала. В ответ на это товарищ Буркина-Фасо опубликовал собственную запись, в которой утверждал, что основной признак социализма состоит в том, что при данной формации каждый гражданин является «акционером» огромной страны-корпорации – в отличие от капитализма, в котором этот самый гражданин выступает только наемным работником. Удивительно, но оба поста вызвали удивительно бурное обсуждение, с привлечением огромного числа антисоветчиком, старающихся доказать то ли тот факт, что социализма в СССР не было, то ли то, что социализм есть самая убогая из возможных систем, то ли то, что он вообще не может быть построен. (С привлечением всех аргументов «образца 1989 -1995 года» - то есть, того, что еще лет пятнадцать назад было разбито и отправлено в утиль…)


* * *

Впрочем, не буду больше об убогих – как говориться, если человек идиот, то это надолго. Гораздо интереснее тут тот факт, что и первое, и второе объяснение сути социализма, ИМХО, опустили самое важное качество данного строя. (Причем, у Буркина Фасо – не в обиду будет сказано - на это качество нет даже намека.) А точнее, «не строя». Дело в том, что, вопреки обыденным представлениям, социализм, как таковой, не является отдельной формацией в рамках марксистской модели. Да, это может показаться странным – но данный «строй» тут на самом деле выступает всего лишь переходным моментом между капитализмом и коммунизмом. Выделение социализма в отдельную категорию невозможно – хотя бы потому, что по своему базису, т.е., индустриальному производству, социализм полностью совпадает с капитализмом. Хотя бы на первом этапе развития. Именно поэтому Маркс не особенно любил использовать слово «социализм», связывая его чаще с буржуазными социалистами, нежели с тем, что будет после победы пролетарской революции.

Другое дело, что в условиях «длинной Мировой Революции», охватывающей десятилетия – что, в свою очередь, связано с фундаментальнейшими изменениями, происходящими в данный период – требование к какому-то обозначению текущей ситуации было неизбежным. И разумеется, понятно, что называть «коммунистическим» общество, в котором практически отсутствуют базовые признаки данного типа социального устройства (вроде неотчужденного труда), выглядело бы очень и очень странным.Read more... )
anlazz: (Default)
К предыдущему.

В прошлой теме было указано на то, что Великая Отечественная война – то есть, военный конфликт между Третьим Рейхом и СССР – оказалась не просто эпизодом Второй Мировой войны (пускай и самым значимым), но обрела гораздо более важное с точки зрения истории значение. Она стала «Последней войной». На самом деле, данное понятие стоило бы рассмотреть отдельно. Ведь, по сути, «Последняя война» представляет собой не только определенную метафору, связанную с прошедшими более чем семьдесят лет назад событиями - сколько особое социодинамическое понятие. (То есть, понятие, характеризующее изменение общественной структуры со временем.) Поэтому оно имеет некую универсальность, выходящую не только за рамки 1939-1945 годов, но и за рамки самого существования СССР. (А равно – и всех других участников конфликта.) Причем, особенно важно тут то, что актуальность данного понятия постоянно возрастает – ниже будет сказано, почему.

А пока можно отметить, что «Последней войной» следует называть гипотетический военный конфликт, ведущий к демонтажу мировой системы империализма. Точнее – открывающий возможности для указанного демонтажа. То есть, следует понимать, что слово «последняя» не обязательно означает тот факт, что после указанной войны войн больше не будет. И даже не то, что обязательно не будет мировых войн. Оно означает только то, что эта самая война дает возможность не наступления следующей Мировой войны. Только возможность… Но и это немало, если учесть то, что при любом ином развитии ситуаций новая глобальная бойня является абсолютной неизбежностью. В этой ситуации даже простое «приоткрытие двери в лето» - то есть, открытие возможности избежать участи сдохнуть в окопах – выглядит как однозначное благо. Правда, как можно догадаться, эта возможность может быть реализована только при приложении определенных усилий…


* * *

Однако об указанной особенности «Последней войны» будет сказано отдельно. Пока же стоит отметить, самое главное в данном социодинамическом явлении – это то, что оно является не только единственным способом обеспечения относительного мира при определенном уровне развития человечества. Но и неизбежным этапом самого его развития. Таким же неизбежным, каким являются сами Мировые войны. Вот эта особенность очень важна для нас - в плане понимания того, как происходит процесс развития человеческого общества. Дело в том, что сам переход этого самого общества из одного состояния в другое может совершаться исключительно через кризисное состояние. То есть, через состояние максимального ослабления структур старой системы, дающей возможность существующим локусам будущего стать основанием новой социальной структуры.Read more... )
anlazz: (Default)
К предыдущему...

В последнее время – а точнее, где-то с конца Перестройки – стало популярным мнение о том, что не стоит употреблять понятие «Великая Отечественная война». Дескать, это чисто пропагандистский конструкт, созданный «кровавым тираном» для своих целей. Поэтому следует использовать «международное» - Вторая Мировая война. В общем-то, для позднесоветского и постсоветского дискурса это достаточно обычная идея, строго следующая в рамках отрицания всего, что было создано в СССР. Самое удивительное тут, скорее, то, что несмотря на все это, понятие «Великая Отечественная война» до сих пор еще остается актуальным. Последнее вполне может значить, что за ним стоит нечто очень важное. Однако понять, что же является этим важным, почему мы действительно должны выделять агрессию Третьего Рейха против СССР и советскую реакцию на нее в отдельную категорию, было очень тяжело. По крайней мере, у меня до последнего времени однозначного ответа на этот вопрос не было. И лишь ко времени написания прошлого поста с указанной темой стало более-менее понятно.

Дело в том, что, как это не парадоксально звучит, но Великая Отечественная война, и Вторая Мировая война – это реально два совершенно различных явления. Нет, разумеется, с точки зрения историографии Великая Отечественная действительно является всего лишь локальным моментом во Второй Мировой войне, начавшемся 22 июня 1941 года и завершившимся 9 мая 1945 года. Кстати, Советский Союз продолжал воевать и после капитуляции Германии – до 2 сентября 1945 года он, в соответствии с союзническими обязательствами, участвовал в боевых действиях против Японии. Более того, можно сказать, что и вступила наша страна во Вторую Мировую войну еще до начала агрессии со стороны Германии – к примеру, Советско-Финская война 1939-1940 годов несомненно выступает актом Второй Мировой войны. Так что может показаться, что выделение Великой Отечественной войны в отдельную категорию не имеет никакого смысла – ну, за исключением таксономического.
Однако если рассматривать указанные события не в историографическом, а в «историософском», если так можно выразиться, ключе – то есть, обращая внимание не столько на формальную последовательность событий, но и на из генетическую связь друг с другом – то можно увидеть, что эти самые «войны» действительно различны. Дело в том, что Вторая Мировая война, сама по себе – это «обычная» Мировая война, являющаяся следствием уже не раз упомянутого стремления империалистов к переделу мира. Именно поэтому, как уже говорилось в прошло части, она была неизбежна – несмотря на все чувства, убеждения и устремления прошедших Первую Мировую людей. Ведь империализму, в общем-то, все это глубоко безразлично – ему важно одно: увеличение капитала. А это, в свою очередь, может происходить только одним способом – путем непрерывного роста рынка.Read more... )

Profile

anlazz: (Default)
anlazz

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3456789
10111213141516
1718 19 2021 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 06:16 pm
Powered by Dreamwidth Studios